Времени было уже за восемь вечера, шел тихий дождь, и овощную лавку у железнодорожного переезда закрыли пораньше. Хозяин сидел, скрестив ноги, на полу у длинной жаровни и шумно похлебывал четыре го своего обычного лекарства, жена смотрела на него, а дочь О-Кику сидела рядом за шитьем и время от времени поднимала голову, поглядывая на двери.

– Ясно, похоже четырех го недостаточно.

– Что значит «ясно»?! – жена явно была недовольна.

– Что лекарства от головокружения мало.

– Глупости говоришь, – она явно не понимала, к чему он клонит.

– О-Кику, принеси еще два го.

– Не надо, он шутит. Ну что за глупости, – сердито сказала жена и взяла в руки бутылочку от сакэ. – Да тут же еще есть.

– Ну есть и есть, принеси еще два го. Завтра все равно ничего слушать не будешь.

– А что ж тут слушать, скажи на милость? Вот уж дурак.

– Да ты только себя слушаешь, а я вот ходил сегодня в книжную лавку, рассказал, что утром было, и мне один парень из нагая поведал, мол, говорят, когда грудь застывает, от этого головокружение и случается. Слышишь, что сказал? Я ему и говорю, что, мол, и так каждый вечер пью лекарства по четыре го, а вот под поезд попасть совсем не хочу. А он мне и отвечает, мол, скажи своей хозяйке, пусть еще два го добавит.

– Вот и сказал бы, что не его ума дело, – ответила жена, но от улыбки не удержалась. Дочь тоже засмеялась.

– Вот и принеси мне еще два го.

– Хватит тебе уже на сегодня. Дорога раскисла, пожалей О-Кику, – ласково сказала жена.

– Ничего, я схожу. – О-Кику отложила шитье.

Хозяин пристально смотрел на последнюю чарку, глаза его затуманились, и он всем телом закачался.

– Видишь, хватит и четырех.

Все трое какое-то время молчали. Снаружи тоже не доносилось звуков, даже дождя не было слышно.

– А лекарство-то, кажется, подействовало.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся хозяин. – Но как бы голова ни кружилась, под поезд я попасть не хочу. Нет уж, лучше помереть дома, ночью, спокойной смертью. Что было в голове у этого малого утром, коль он забрел на рельсы?

– Ну что за гадость! Может, переедем куда-нибудь отсюда? – безрадостно спросила жена.

– Да что ты несешь? Помер себе и помер, не нам же назло. Нашу лавку у переезда все здесь знают, куда нам переезжать? Кому охота помереть на этом переезде, пусть помирает сколько влезет, нам же лучше, еще и заработаем на этом, – веско сказал хозяин, поднялся на ноги и отправился в уборную. – А я ему за это из окна уборной заупокойную молитву прочитаю.

– В том-то и дело, – сказала жена с кислым видом и посмотрела на дочь. Та сидела с серьезным лицом и молчала.

Хозяин открыл окно уборной, но снаружи одновременно шел дождь и светила луна, и в ее тусклом свете все было словно в тумане. Прямо под окнами проходила железная дорога. Возле путей стоял мужчина под раскрытым зонтом; услышав, как открывается окно, он тихонько отошел и прислонился к стене дома. Хозяин его заметил.

– Вот что ни говори, а самое главное – это что ты живой, – громко начал он рассуждать про себя. – Ты же в любой момент помереть можешь, а если помрешь – все, жизнь кончена.

Раздался странный звук, как будто кто-то пытался подавить смех, но хозяин лавки этого не замечал.

– Вот ты пока живой, ты что угодно можешь делать. Нет денег – заработай. Девчонка не любит – другую найди. А как помрешь, так ничего уже и не поделать.

Пришла дочь.

– Что вы там говорите? – спросила она недовольно.

– Говорю, мол, жизнь – это самое главное, разве не так? Ну да вечер сегодня такой, будто смерть за кем-то собралась, так тут лучше домой пойти, успокоиться да подумать.

– О чем это вы?

– Да и вообще, лучше уж попробовать в другой раз. Помирать, так в лунную ночь приятнее будет.

– Да сколько можно! – сказала дочь и поспешно убежала в комнату.

– В другой раз, в другой раз. Так оно лучше будет. Ну, бывай, – сказал хозяин, пошатываясь, вышел из уборной, лег у жаровни и сразу же захрапел.

– Переехать бы уже отсюда поскорее, жуткое место. Ничего здесь хорошего не выйдет, да, О-Кику? – мать взялась за шитье и с сонным видом добавила, что пора бы уже ложиться, завтра вставать рано.

– И правда, – по лицу дочери было видно, что она так не думает.

– Сегодня утром уже третий человек за месяц. Несчастливое, видать, место этот переезд.

Дочь молчала и беседу не поддерживала. Они молча работали, но рука матери то и дело останавливалась, она начала клевать носом и наконец задремала. Дочь притворялась, что не замечает этого, но через некоторое время поднялась и вышла в переднюю. Передняя дверь была приоткрыта на пару сун; она тихонько открыла ее, высунулась наружу, огляделась по сторонам и быстро вышла на улицу. Под краем крыши ее ждал тот самый парень, которого вчера отправила к О-Кику О-Умэ.[39]

– Это ты, Исо-сан? Что же ты тут стоишь, заходи, – прошептала девушка.

– Странно будет, если зайду ни с того ни с сего, сегодня не сто́ит. Да и твой отец сказал прийти в другой раз, – улыбаясь, ответил тот.

– Так это ты был? А я думала, что он такое болтает. Ну заходи же, никто не рассердится.

– В другой раз приду. А если буду тут болтаться, опять подумают, что кто-то собрался броситься под поезд, – с этими словами он собрался уходить.

– Вот люди дураки, – девушка собралась было добавить что-то еще, но тут мать сонным голосом позвала:

– О-Кику, пора спать, запри дверь.

– Вроде тучи разошлись, скоро прояснится, – соврала О-Кику.

– А ты что, на улице? Что ты там делаешь? Запирай дверь скорее, – сердито сказала мать.

– Тут звезды видно, – девушка пожала плечами, посмотрела на парня и улыбнулась.

– Иди домой скорее, – сказал парень и торопливо зашагал в сторону переезда. Скоро он совсем скрылся из виду. Высунувшись за дверь еще раз, девушка посмотрела на небо, но то так и не прояснилось. Мелкий дождь капал за шиворот, и О-Кику, тихонько пробормотав: «Какие уж тут звезды?» – громко захлопнула дверь. В доме сразу же воцарилась тишина.