– Хочешь, я возьму тебя на охоту на оленей? – как-то спросил меня дядя Наканэ, и я заколебался. – Интересно будет, пойдем, – предложил он мне, добродушно улыбаясь.

– Да ведь у меня и ружья нет.

– Аха-ха-ха, вот даешь! Да ты и стрелять из него не умеешь, небось, просто посмотришь, как оно.

Мне тогда только исполнилось двенадцать. Дядя смеялся вполне справедливо: я не то что оленя – воробья и того бы не смог подстрелить. Но я столько раз слышал, как интересно охотиться на оленей, что решил пойти.

Вечером третьего декабря все охотники должны были собраться дома у Наканэ, и я тоже отправился к дяде. Мать не хотела меня отпускать, ей казалось, что это опасно, но отец сказал: «Иди, хоть наберешься духа мужества».

Когда я пришел, у дяди Наканэ уже собралось много народу: человек десять. Наблюдать предстояло только мне, единственному ребенку в отряде, а остальным было уже за тридцать, и все они пользовались большим уважением в наших местах.

Во-первых, сам дядя Наканэ служил директором банка, а кроме него здесь собрались и судья, и уездный начальник – в нашем небольшом районе все они были близко знакомы друг с другом и в разговоре между собой не особенно стеснялись.

В передней комнате на шесть татами была всего одна лампа; здесь стояло три или четыре жаровни, и собравшиеся сидели перед ними по двое-трое, смеялись и сквернословили, а в воздухе висел густой табачный дым.

В компании дядя Имаи был наделен самым громким голосом; он был самым бодрым и самым веселым, а еще самым толстым и старым. Мне он понравился больше всех.

В десять часов вечера отряд в одиннадцать человек вышел из городка. Пройдя чуть меньше одного ри, мы пришли на причал, сели в лодку и еще пять ри шли ночью по морю до бухты Саноура к мысу Цунодзаки. На рассвете добрались до бухты, и началась подготовка к охоте.

– Да мы прямо как разбойники! – смеясь, крикнул дядя Имаи густым голосом. Да уж, если на нас посмотреть, выглядели мы и вправду не как простые люди. На всех скромная, но добротная европейская одежда и соломенные сандалии с гамашами, у каждого в руке ружье, на головах разномастные уборы – настоящая шайка разбойников собралась в налет.

Да не простых разбойников, а весьма дерзких: по дороге в порт все десятеро болтали кто о чем, подняв немалый шум. Только я держался отдельно, молчал и шел следом за взрослыми, слушая их разговоры.

Говорили об охоте. В основном об охотничьих приемах или о чьих-то неудачах. Разумеется, дядя Имаи рассказывал самые забавные истории и смешил остальных. Когда же они не смеялись, он сам хохотал во весь голос.

Когда мы прибыли в порт, лодка уже была готова и ждала нас. Как только мы отошли от маленького причала в маленьком пустынном порту и поставили парус, подул попутный ветер, и судно, чуть покачиваясь, легко пошло вперед.

Никогда не забуду этот темный вечер в преддверии холодной зимней ночи: ясное небо с бесчисленными звездами над головой, темные волны, которые рассекал нос лодки, и черные силуэты островов.

В лодке все начали выпивать. Охотничьи рассказы продолжились, и я даже проникся к ним интересом, но все же не заметил сам, как заснул. Я спокойно спал сном праведника, и в моем сне, а может, и наяву, были только шум бьющихся о борт волн, похожий на шепот, и раскатистый смех, разделенные всего-то одной доской. Время от времени я просыпался и смотрел, как в тусклом свете судового фонаря веселятся взрослые, усевшись в кружок. Некоторые из них, утомленные сакэ и разговорами, дремали, прислонившись к борту. Дядя Имаи же все еще держался бодро.

– Вот ты из своего ружья можешь еще раз выстрелить, если промажешь, а я из своего не могу, трудновато, конечно, ну да что поделать, уж попасть в цель – так с одного выстрела, – сказал он и расхохотался.

Судья Ока что-то ему ответил, и он сразу же остыл, но я, сонный, не разобрал его слов.

– Току-сан, Току-сан! – закричал кто-то и потряс меня за плечо толстыми пальцами. Я сразу же подумал, что это дядя Имаи. – Току-сан, давай просыпайся, приехали, вставай!

– Спать хочется, – мне и правда еще хотелось спать. Но все уже собирались высаживаться на берег, и я поднялся, потирая глаза; первым, что я увидел, была луна, похожая на серп.

Лодка подошла к подножию горы то ли на островке, то ли на большой земле, и парус опустился. На берегу не мелькало ни огонька, слышался только шум прибоя, кругом было темно и тихо. К тому же холод так и пронизывал меня насквозь, а вершина горы в лунном свете казалась обледеневшей. На меня накатил какой-то необъяснимый страх.

Мы подходили все ближе к берегу, и теперь он вырисовывался достаточно отчетливо. Это была оконечность мыса Цуносаки в заливе Саноура, про который мне уже раньше рассказывали. На берегу был маленький причал, который и причалом-то было не назвать. Лодку пришвартовали к нему, и все высадились на берег.

Здесь стояла только одна рыбачья хижина, самая обычная, на пять кэн; когда мы всем отрядом, словно разбойники, собрались ввалиться в нее, нас вышел встретить старик лет шестидесяти, судя по всему, хозяин, который наверняка услышал нас еще издалека.

До рассвета мы остановились в этой хижине: бросив ружья, все расселись кто где и стали ждать, когда небо побелеет. Я все это время дремал у жаровни, а кое-кто из охотников, кто помоложе, продолжал пить, разливая сакэ по чайным чашкам. Дядя Имаи, который, видимо, все-таки утомился, лег рядом со мной и заснул как убитый. В свете жаровни его лоснящееся лицо отливало красным.

На улице меж тем становилось светлее. Все засуетились, и только дядя Имаи даже не пошевелился.

Я выскочил на улицу. Берег моря казался еще более унылым, чем ночью. Вокруг дома под стрехами висели для засушки иваси. В низине у горы виднелись поля, но все остальное заросло сплошной травой, среди которой тут и там торчали где одно, где два дерева. «Да водятся ли в таких местах олени?» – усомнился я.

По цвету неба и свету бледнеющей луны можно определить, какая сегодня будет погода. Ветер был свеж и холоден, луна светила словно издалека, небо высокое и ясное! Я подумал, что сегодня мы наверняка поймаем оленя.

– Току-сан, Току-сан, иди разбуди дядю Имаи! – позвали меня из дома; когда я вернулся, все уже собирались выходить, и только дядя Имаи еще похрапывал у жаровни.

– Дядя, дядя! – позвал я и потряс его за плечо, но он не просыпался. Разбудить его удалось, только схватив за волосы и подергав как следует.

– Ну, что творит малец! – сказал он, зевая во весь рот. – Вперед! За мною будет слава первого копья, вперед, в атаку! – прокричал он и первым выскочил из хижины. Я, словно оруженосец, побежал следом за ним.

Поднявшись по тропинке, ведущей наискось по пологому склону, мы оказались на гребне мыса; слева и справа от нас было море, а тропинка разделялась на две: одна вела дальше к самой вершине горы, вторая переваливала через гребень и вела вниз к заливу Наноура. В месте, где сходилось три тропинки, росла одинокая сосна. Мы передохнули под этой сосной и встретились с еще одной группой охотников, поднявшейся со стороны Наноура.

Со стороны Хюга-Нада вставало солнце, и мыс Цуносаки наполовину окутала багровая дымка. На горизонте, где бескрайнее море сливалось с водами Тихого океана, не было ни облачка, и над волнами отчетливо виднелся вдалеке остров Сикоку. Этот бескрайний пейзаж был так величествен, что от красоты дух захватывало.[30]

Вскоре после того, как мы развели большой костер, чтобы согреться, и сели ждать, со стороны Наноура появилось десять крупных охотничьих собак, а следом за ними – шестеро разномастно одетых охотников, куда больше похожих на настоящих разбойников.

Ружья у них были старые и довольно простые, но в их манере управляться с оружием чувствовались многолетний опыт и умение. Кроме того, для оленьей охоты они достаточно хорошо знали мыс Цуносаки, умели обращаться с охотничьими псами, поэтому, хоть и среди тех, с кем приехал я, кроме новичков были и опытные охотники, по сравнению с этими шестерыми они были как ученики рядом с учителями; так что во всем, что касалось оленьей охоты, следовало слушаться их.

И мы пошли в охотничьи угодья, это была равнина на отлогом склоне горы неподалеку от вершины мыса, буйно заросшая травой и колючими кустами. Я решил, что от начала и до самого конца не буду отходить от дяди Имаи ни на шаг.

Собаки выбежали на место предполагаемой охоты быстрее людей. Я вместе с дядей Имаи шел по гребню горы, и время от времени то тут, то там слышался яростный лай.

– Вон, выбежал! Гляди туда! Вон он, олень! Ну что, ну что?! Ух какой быстрый! – я посмотрел туда, куда указывал дядя, и увидел, как по залитому утренним солнцем склону горы мчится олень, а за ним, изрядно отставая, с лаем несутся две собаки.

Я видел оленей на картинках или уже убитыми, но, как живой олень бежит по горам, увидел впервые и от радости захлопал в ладоши. Увидев мой восторг, дядя Имаи широко улыбнулся.

– Гляди, сейчас я его подстрелю.

– Так ведь он убежал, не получится.

– Куда он убежит? За горой собаки, он повернет обратно, – со знанием дела сказал дядя.

Все разошлись по своим местам: дяде Имаи выпал холм как раз в той стороне, куда убежал олень, и мы вместе, продравшись через непролазные густые заросли, добрались до него и устроили там засаду.

– Сейчас смотри, будем ждать здесь, и олень сам на нас выбежит, – сказал дядя. Я, пристально вглядываясь в холмы вдалеке и равнину вокруг, ждал, когда же прибежит олень.

Может показаться, что для пятнадцати-шестнадцати охотников и десятка собак изловить оленя, который свободно бегает по горам и долинам, задача сложная, но мы находились на мысу, и горы, и долины были ограничены морем, поэтому у оленя оставалось не так много свободы, чтобы убежать. А со стороны деревень стояли высокие каменные стены, выстроенные, чтобы олени не разоряли поля, так что и там уйти у него не получилось бы. Все тропы, по которым мог убежать олень, знали и гончие, вот почему даже с меньшим количеством собак охотникам, если они действуют умеючи, загнать оленя вовсе не сложно.

Место дяди Имаи выходило как раз на тропу, которой бежал олень, поэтому мы не зря ждали, когда он появится.

«Гляди, гляди!» – говорил мне дядя с улыбкой знатока на квадратном, упитанном, чуть загорелом лице и с ружьем наготове, а я то и дело оглядывался по сторонам и, навострив уши, прислушивался.

Издалека доносился собачий лай. Время от времени кто-то то появлялся на склоне или гребне горы, то снова скрывался из виду; ярко светило солнце, дул свежий ветер, шумели заросли травы. И вдруг у меня округлились глаза. Дядя поудобнее перехватил ружье.

– Слушай, Току-сан, – сказал он немного погодя, – сейчас, похоже, кто-то стрелял вон там, где сосна, сбегай-ка посмотри. Похоже, одного уже изловили.

Я побежал туда, куда указал дядя. Это было небольшое плато выше по склону в трех-четырех тё от нас. Добравшись, я увидел оленя, повисшего в ветвях сосны, до которых мне было не дотянуться. Вокруг не было ни души. Все еще ребенок, я немного испугался, но подошел ближе к сосне и увидел, что этот олень безрогий и не такой уж большой; пуля угодила ему в ляжку. Мне стало жаль его: добродушная морда еще светилась жизнью, но он бессильно свисал с дерева, ноги его не двигались, и весь его вид невольно внушал сострадание.

Раздвигая густую траву, ко мне подошел один из охотников и, увидев меня, сказал:

– Смотри, парень, сейчас я еще одного подстрелю, размером с лошадь.

– Еще одного?

– Да я сегодня еще десять набить готов.

Я ему не поверил. Даже если ему и удастся подстрелить десяток оленей, едва ли он смог бы дотащить их до дома. Присев на камень, он закурил, но стоило ему затянуться два-три раза, откуда-то со стороны равнины раздался свист, и он сразу же скрылся в зарослях и совсем пропал из виду. Я тоже побежал обратно к дяде.

– Ну что, поймали? Еще бы! А сейчас смотри, мы тут самого большого возьмем.

Время шло к полудню, а оленя все не было видно. Вдруг где-то на склоне горы по другую сторону равнины раздались выстрелы и показался белый дымок. Присмотревшись, мы увидели, как на склоне показались трое, и один из них, присев на одно колено, несколько раз выстрелил. Сразу же раздался яростный собачий лай.

– Смотри, смотри! У моря! Уже загнали! В море, в море! – закричал дядя, подскочив с места. И правда, по морю кто-то плыл, хотя я не мог различить кто. Показалась маленькая лодка, и только я подумал, что она слишком далеко, как с лодки раздался выстрел и то, что плыло по морю, скрылось из виду. Спустя какое-то время лодка пошла обратно к берегу.

– Вот этот жирненький был. Хорош, хорош, – с довольным видом пробормотал дядя. – Току-сан, есть хочешь?

– Хочу.

– У меня обед с собой, давай поделюсь.

Дядя достал обед, и мы, усевшись на траву и вытянув ноги, начали есть. Никогда раньше еда не казалась мне настолько вкусной. Дядя вытащил фляжку тыкву-горлянку и отпил из нее. Пил он с явным удовольствием, прищелкивая языком.

– Чем больше изловим, тем вкуснее сакэ. Смотри, сейчас подстрелю самого большого, – с этими словами он потряс фляжку. – А до тех пор это оставим на потом.

Когда мы закончили трапезу, дядя прилег на траву. Времени было около часу дня; стояла зима, но края у нас южные, было тепло, как будто уже наступила весна, и под мягкими солнечными лучами, казалось, таяли и душа, и тело; даже в горах среди сухой травы вырисовывалось немало свежей зелени, блестящей на ветру в солнечном свете, синели спокойное море и безоблачное небо, на востоке сливаясь в бескрайнем просторе; горы Сикоку на севере казались совсем близкими, просто рукой подать; направо, на залитом солнце южном склоне таяли в воздухе едва заметные струйки дыма. Я во все глаза смотрел на расстилавшиеся вокруг меня красоты, и меня переполнял восторг, но через некоторое время веки все же отяжелели. Я осмотрелся: видимо, дядю разморило от сакэ, и он, подставив докрасна загорелое лицо солнцу, вовсю храпел.

Кто-то пробирался через заросли прямо в нашу сторону. Я посмотрел туда и увидел, что над травой возвышаются большие ветвистые рога. Олень! «Что делать?» – подумал я. Дядю я решил не будить, наверняка, проснувшись, он вскрикнет во весь голос: «Что такое?!» – и олень убежит. Недолго думая, я схватил дядино ружье, которое он поставил у ближайшей сосенки.

Олень совсем не замечал, что впереди кто-то есть, и тихо брел среди зарослей прямо к нам. Подойдя к дулу ружья на расстояние вытянутой руки, он остановился. Я не мог толком его разглядеть в густой траве, но, судя по рогам, это был очень большой олень.

В груди затрепетало от волнения. «Почему я не разбудил дядю?» – подумал я, но было уже поздно. Насколько же странное это было зрелище: мальчик двенадцати лет целится из ружья в оленя размером с небольшую лошадь.

Дрожащей рукой я что есть сил нажал на спусковой крючок. Раздался грохот, меня отбросило назад, а дядя подскочил с места.

– Ты чего? Осторожно! Что случилось?! – он поднял меня на ноги, подхватив обеими руками. Я сразу же ринулся в заросли. Дядя побежал следом за мной.

– Подстрелил! – крикнул он, едва увидев оленя. По его лицу пробежала какая-то странная улыбка, и он обнял меня. На глазах у него выступили слезы.

⁂

В тот день охота оказалась не такой удачной, как предсказывал тот охотник, но все же мы подстрелили шесть оленей, и довольно крупных. Мой оказался самым большим; дядя Имаи всю обратную дорогу не отпускал меня от себя и без конца хвастался моим приключением. По пути мы снова разделились: одни вернулись на лодке, другие пешком посуху. Вместе с дядей я возвращался пешком.

Кроме меня и дяди Имаи, пешком возвращались судья и еще пятеро охотников. Когда мы добрались до тропы, ведущей по склону горного перевала, судья остановился и выстрелил в маленькую черную птичку, сидевшую на скале над рекой. Я бросился подобрать ее, но когда собрался отдать ее судье, тот что-то прошептал дяде Имаи, и тот, с серьезным видом поблагодарив, взял птичку себе. Мне это показалось странным, но я так и не понял, в чем дело.

С того дня прошло два месяца. Все это время я почти каждый день забегал в гости к дяде Имаи и ходил с ним охотиться на птиц. Однажды, придя домой, отец сказал: «Имаи Тэцуя-сан застрелился». Мы с матерью испугались.

Тэцуя-сан был единственным сыном дяди Имаи, но, к несчастью, четыре или пять лет назад он сошел с ума, и хоть он и не буйствовал, но рассудок потерял окончательно. К тому времени ему исполнилось двадцать два и, будь он здоров, отец возлагал бы на него большие надежды. Но дядя Имаи утратил их все и, впав в отчаяние, лишь пил и ходил на охоту; казалось, он и сам повредился в уме. Отец и все остальные очень его жалели.

И вот теперь Тэцуя-сан застрелился и умер; пусть и сумасшедший, все же единственный сын, и отец испробовал все возможные лекарства от душевной болезни. Тот ворон, подстреленный на перевале, тоже, как выяснилось, предназначался для лекарства. Но страшный конец все же наступил, и теперь уже ничего не исправить.

С месяц после этого я не заходил к дяде Имаи. Мне было слишком жаль на него смотреть. И вот однажды, придя из школы, я увидел, как он о чем-то разговаривает с моими родителями в гостиной. В тот вечер и у отца, и у матери были ужасно серьезные лица, и они потихоньку о чем-то переговаривались с моим старшим братом.

Так я стал приемным сыном дяди Имаи. Дядя стал мне отцом. С тех пор всякий раз, когда мы вместе ходили на охоту, увидев горного ворона, я подбирал камень и прогонял его: у отца при виде этой птицы портилось настроение.

Сегодня тринадцать лет как не стало моего приемного отца, доброго, отважного и стойкого, верного долгу, сострадательного и глубоко несчастного. В память о нем я и рассказал эту историю о том, как в детские годы охотился с ним на оленей.