Прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как Уэда Тоёкити покинул родные края.

Тогда ему было всего двадцать два года. Все в городке были уверены, что он непременно добьется успеха, и радовались его отъезду.

Его ждали великие дела, ему рисовались величественные дворцовые башни в золотой дымке, и когда он уехал из старого города, некогда выстроенного вокруг замка, он, не заглянув ни в Осаку, ни в Киото, сразу же направился в Токио.

Друзья, родственники и собратья, получив известие о том, что он благополучно добрался до столицы, радовались и только и говорили, что об успехе, который его ждет.

Только один старик, Намики Дзэмбэй по прозвищу Кедровые Усы, сказал:

– Что бы там ни делал Тоёкити, лет через пять-десять он наверняка затоскует и вернется обратно, вот увидите.

– С чего ты взял? – спросил сидевший вместе с ним друг Тоёкити.

Старик, покручивая белый как снег ус, то ли грустно, то ли ехидно улыбнулся и ничего не ответил.

Здесь я хотел бы рассказать немного об этом старике: все знали его по прозвищу Кедровые Усы, и не нашлось бы ни одного человека в И., кто бы не был знаком со старым чудаком.

Это был невысокий грязноватый старик с белоснежными усами, за которые и получил свою кличку; в то время ему уже перевалило за семьдесят, но он все еще был крепок телом.

Когда люди видели, как он молча стоит в кедровой роще и его маленькие круглые глазки блестят в тени деревьев, старик казался им жутким. Эта самая кедровая роща еще задолго до рождения старика имела у жителей И. дурную славу, а теперь, спустя сотни лет, кедр на пяти подпорках вокруг корней, высившийся в углу имения Намики Дзэмбэя, придавал окрестным улицам тоскливый вид.

Дзэмбэй смолоду был остер на язык, слегка чудаковат и, бывало, путался в самых простых вещах, а с годами стал еще злоязычнее.

Он мог со спокойным лицом сказать: «Этот скоро умрет», – или напророчить еще какое-нибудь несчастье, и сказанное странным образом всегда сбывалось. Говоря более сложным языком, он был наделен своего рода духовным критическим оком, говоря проще – обостренной прирожденной интуицией. К тому же, пока все поражались ему, он стал больше обращать внимание на характеры и судьбы окружающих – так и достиг настоящего мастерства. Гадателем он при этом не был.

Даже не будучи знакомым с Тоёкити, Усы все равно предсказал его будущее.

Сбылось его предсказание через двадцать лет. Говоря «сбылось», я имею в виду, что сбылось оно в трех смыслах.

Во-первых, «Что бы ни делал Тоёкити».

Во-вторых, «Лет через пять-десять».

В-третьих, «Он затоскует и вернется».

Расскажем немного поподробнее о том, что увидел жутковатый, похожий на горностая Усы, сверкая глазами из тени кедровой рощи.

Тоёкити – хороший человек, способный, но бесхарактерный. То есть характер-то у него имеется, но есть в нем и что-то слабое, словно тень, неспособное дотянуться до сути вещей. Словно отзвук от удара палкой изо всех сил.

Тоёкити – хороший человек с добрым сердцем, но робкий. Скорее даже безвольный, словно актиния.

Успешно или нет, но двадцать лет он занимался самыми разными делами в Токио, в основном на северо-востоке, и не то чтобы потерпел неудачу, скорее в нем иссякла душевная сила.

И он вернулся на родину. Не просто оказался в родных краях по воле случая, а именно вернулся. Сколько бы времени ни прошло, он не сумел забыть родной город. Как бы низко ни пал, он был не из тех, кто, словно мусор, оседает на столичных улицах и сводит всю свою жизнь к мутному сакэ из Хакуба.

Казалось бы, пророчество не сбылось в части про пять или десять лет, ведь Тоёкити вернулся через двадцать, но и слова «пять-десять лет» имели свой смысл. Дело в том, что Тоёкити был не из тех, кто сразу же, потерпев неудачу, сбегает обратно на родину, наоборот, он будет бороться, пока хватает сил.

Словом, предсказание старика по прозвищу Кедровые Усы сбылось в точности. Но и ему случалось раз ошибаться, и только кедровая роща, перед которой за сотни лет пронеслось столько человеческих судеб, наверняка знала все наперед.

Около часа пополудни в воскресенье в середине сентября, когда лето плавно переходило в осень, на перекрестке у кедровой рощи с рассеянным видом стоял человек около сорока лет, с удлиненным лицом, с выступающими скулами и черными волосами с желтоватой проседью. На нем был выцветший, пропитавшийся потом креповый костюм, полинявшие синие гетры и изношенные соломенные сандалии. Никто, кроме вернувшегося из столицы неудачника, не мог быть так одет. Словом, это и был Уэда Тоёкити.

За двадцать лет городок сильно изменился. Призамковые городки по всей Японии перестраивались заново, улочки кварталов новой мелкой знати старели. Так и в И. выстроились новые здания, открылись всевозможные блестящие магазины, словом, город выглядел совсем по-современному. Поместья же нетитулованной знати, напротив, погружались в тишину и безмолвие, словно руины старой столицы.

Тоёкити немного передохнул в тени кедровой рощи. Он был робок, и теперь, когда ни с чем возвратился в дорогие его сердцу родные края, он не мог во весь голос заявить, что вернулся домой, не мог, широко размахивая руками, ступить на землю, где родился, и даже пойти в дом старшего брата, то есть в дом, где вырос и он сам, он не мог.

Он опасливо побрел куда глаза глядят и начал обходить одно за другим места из своих воспоминаний – ему казалось, что все это ему снится. Ведь город наверняка сильно изменился.

Но нет, не изменилось ничего. Разве что вот здесь, в стене, за двадцать лет стала больше дыра, которую когда-то Тоёкити из шалости проделал палкой.

Но теперь Тоёкити казалось, что улицы стали уже, чем раньше, деревья разрослись, и весь город будто бы погрустнел. Цикады монотонно стрекотали сонными голосами, ярко светило солнце, и стояла такая тишина, словно все дома разом погрузились в сон.

Он обошел живую изгородь из кедров; над покрытой черепицей оградой в конце улицы ярко зеленели на фоне неба ветви индийской сирени; ограда утопала в побегах дикого винограда, а сбоку виднелись ворота. На них отбрасывали густую тень вечнозеленый дуб, слива, померанец и другие садовые деревья; прямо за воротами росли две или три веерных пальмы, и их широкие толстые листья покачивались на ветру и ярко блестели на солнце.

Чуть наклонившись, Тоёкити посмотрел на табличку с именем на воротах; и сама табличка, и чернила равно выцвели со временем. На табличке значилось «Катаяма Сиро». Это был друг детства Тоёкити.

«Похоже, у него все хорошо, – подумал он. – Наверное, и дети уже есть».

Тоёкити осторожно заглянул внутрь. От шелковичных деревьев к воротам неспешно шагали шесть или семь куриц под предводительством петуха.

Неожиданно раздался скрип колодезного ворота, и кто-то, видимо, хозяин дома, крикнул:

– О-Ясу, принеси тазик!

Тоёкити опасливо, словно ожидая нападения, огляделся по сторонам и поспешно свернул за угол. Вокруг не было ни души.

«Это Сиро, это Сиро», – Тоёкити с рассеянным видом прищурился и посмотрел вдаль, в конец узкой тенистой улочки, окруженной деревьями. Воздух вдалеке словно струился от жары.

Из-за бамбуковой изгороди прямо рядом с Тоёкити выбежала собака, посмотрела на него и подозрительно навострила уши, но со двора раздался громкий свист, потом еще один, и собака убежала. Тоёкити открыл глаза, словно только что проснулся, и на его лице промелькнула грустная улыбка.

Откуда ни возьмись появился мальчик лет двенадцати-тринадцати с удочкой в руке; он, похоже, не заметил Тоёкити и даже не посмотрел в его сторону. Вполголоса напевая что-то похожее на военный марш, он ушел дальше по улице, а немного погодя та же собака, что недавно выглядывала из-за изгороди, побежала следом за ним.

Тоёкити машинально пошел за ними, не отрывая глаз от спины мальчика и держась в нескольких десятках шагов. Хотя на самом деле их разделяло тридцать лет, Тоёкити казалось, что мальчик – это он сам в прошлом.

Неожиданно мальчик вместе с собакой куда-то скрылись, но прямо на углу показалось старое дерево, такое же, как много лет назад, и так же, как тогда, на ветках сидели цикады. «А, так вот куда он пошел!» – весело улыбнулся Тоёкити и, посмотрев вверх на сливовые деревья, свернул за угол.

У речки шириной не больше кэна, прятавшейся в тени ив, собралось несколько мальчишек. Тоёкити улыбнулся и быстрым шагом приблизился.[28]

Эта речка была притоком большой реки и с давних пор любимым местом для рыбалки у местной ребятни. Тоёкити присел в тени ивы, впервые за много лет снова глядя, как она отражается в реке. Здесь русло резко расширялось, и речка становилась глубже, тише, медленнее и темнее.

Пробивавшийся сквозь крону солнечный свет пронизывал воду золотыми нитями; вода была совсем прозрачной, и камешки на дне мерцали серебром и казались драгоценными камнями. Мальчишки заняли позиции у корней другой ивы и ловили рыбу, но вот один из них, тоже двенадцати-тринадцати лет, повернулся к пришедшему.

– Хияма! Смотри! – мальчик продемонстрировал другу окуня с красным животом длиной примерно в сяку и с гордостью улыбнулся.

– Уэда, не хвастайся! – крикнул другой мальчик.

Тоёкити резко поднялся с места и, нахмурив брови и прищурив глаза, всмотрелся в лицо мальчика, которого назвали Уэда, а потом направился прямо к нему.

– Покажи и мне тоже, – сказал он, изучая мальчика.

Мальчик с сомнением посмотрел на Тоёкити, а потом с равнодушным видом протянул ему корзину с рыбой.

– Ага, ясно, – Тоёкити заглянул в корзинку, снова пристально посмотрел на мальчика и коротко кивнул. – Понятно, понятно.

– Правда здоровенный? – выпалил мальчик и, взяв корзину, поставил ее в воду. Он смотрел на дно реки и словно забыл, что рядом есть кто-то еще.

Тоёкити растерялся. «Это точно сын брата, так на него похож, и голос в точности как у него». Он снова окинул взглядом профиль мальчика: тот был словно точная копия брата.

Длинные зеленые листья ив блестели на солнце, легкий ветер перебирал их, вплетая в них черные тени. В прохладной тени на берегу реки кругленький упитанный мальчик, увлеченный рыбалкой, неотрывно вглядывался в зеленую глубину. И вот этот мальчик, отойдя немного, присел на корень ивы – и он снова одинокий странник, в изношенной одежде, с усталым лицом, словно пробудившись ото сна, смотрит на других мальчишек. Выше склонившихся над водой ив виднелись руины каменных стен на горе, где когда-то стоял замок. Воздух в самом начале осени прозрачен, а солнце светит достаточно ярко, чтобы мир вокруг казался картиной, исполненной глубокого смысла.

Глаза Тоёкити наполнились слезами. Он моргнул, пытаясь их сдержать, но те все равно потекли по лицу. Душа его наполнилась невыразимым теплом, и из ее глубины поднялось то самое ощущение: «Да, вот место, где я родился, и здесь я умру, и я рад этому. Наконец-то я обрел покой». Ему казалось, что все многолетние тяготы и страдания сваливаются с него, словно срезанная кожура.

– Как зовут твоего отца? – добродушно спросил Тоёкити, снова подойдя к мальчику.

Тот посмотрел на него круглыми от удивления глазами.

– Канъити, ведь так? – спросил снова Тоёкити, пытаясь говорить еще более дружелюбно.

Мальчик ошарашенно уставился на него. Тоёкити усмехнулся и снова спросил:

– Канъити-сан здоров?

– Ну да, все хорошо.

– Ну тогда и я спокоен, прямо гора с плеч свалилась. Отец тебе не рассказывал, что у тебя есть дядя по имени Тоёкити?

Удивленный мальчик поднялся на ноги.

– А тебя как зовут?

– Гэндзо.

– Гэндзо, я твой дядя, Тоёкити.

Изменившись в лице, мальчик бросил удочку и вдруг бросился бежать в сторону домов.

Остальные мальчики тоже явно удивились и, с подозрением глядя на Тоёкити, быстро смотали удочки, подобрали корзины и потихоньку разбежались.

Тоёкити снова пал духом и рассеянно стоял на месте, глядя вслед убегающим мальчишкам.

– Уэда Тоё-сан вернулся домой, – удивились все, кто помнил его и сплетничал о нем.

Все, кого Тоёкити знал, когда ему было двадцать, теперь были немолоды: по сорок-пятьдесят лет, у всех дети, а у кого и внуки. Все приходили его навестить, даже женщины, которые когда-то были юными красавицами, а теперь стали тетушками.

Люди поражались, видя, как он постарел. Радовались, что он жив и здоров. Жалели его, ведь он вернулся, так ничего и не нажив, без гроша в кармане. Они смеялись, плакали и утешали его, насколько хватало слов утешения.

О родина! Все эти двадцать лет Тоёкити не забывал о ней ни на день, ни когда дела шли хорошо, ни когда все шло прахом. И теперь, когда он потерял все и вернулся, он не ожидал, что люди будут так добры к нему.

Он удивлялся, почему все, начиная с его брата, ему сочувствуют. И плакал одновременно от радости и от грусти: разочаровавшись во всем и быстро постарев, он из моря нищеты, где не было надежды, прибился к берегу острова, где тоже не было надежды, но был покой.

Брат от всей души заботился о несчастном страннике. Его дети тоже привязались к нему, и он стал им хорошим дядей. У Канъити было трое детей: О-Хана пятнадцати лет, Гэндзо, которого мы уже знаем, и младший Исаму, очаровательный малыш лет семи.

О-Хана утешала дядю, Гэндзо играл с ним, а Исаму пользовался его полным расположением. Когда О-Хана, присев на каменные ступеньки перед амбаром, напевала песни, Тоёкити слушал и дремал, прислонившись к дальнему окну чайной комнаты; вместе с Гэндзо он ходил на рыбалку и дремал над удочкой, пока они ловили рыбу; для Исаму же он становился лошадкой и торжественным шагом катал его по гостиной, а когда Исаму требовал заржать, путал конское ржание с коровьим мычанием, что сердило малыша, но веселило всех остальных в доме.

Через некоторое время он начал учить О-Хану и Гэндзо чтению «Ханьшу», началам математики и английского; уроки превращались в сплошную игру и не особенно продвигались, но люди заговорили о том, что неплохо бы Тоёкити собрать детей и начать давать им частные уроки: и самому, мол, польза, и людям. Канъити, разумеется, одобрил эту идею и сам предложил ее брату.[29]

Тоёкити согласился. В душе он даже немного обрадовался. По правде говоря, он уже не так наслаждался спокойствием и немало мучился от мысли, что так и проведет остаток дней без дела и закончит жизнь впустую, сидя на шее у родственников.

Так прошел месяц полной тупой безмятежности жизни без надежд. Тоёкити больше не проводил все время в дреме под песни О-Ханы; когда осеннее небо стало ясным, а свет звезд – свежим, он стал в сопровождении племянницы прогуливаться по берегу, и, когда она тихонько напевала что-нибудь грустное, сердце его слегка трепетало, и прошлая жизнь – когда какой бы крах он ни терпел, как бы ни досадовал об этом, он трудился, вкладывая в работу все силы, – казалась ему приятнее тихой нынешней.

Он думал, что, уехав в чужие края, он ничего не добился не только по своей вине, но главным образом еще и потому, что люди в тех краях бессердечны. Если бы он оказался среди таких же добрых, как в его родном городке, людей, его труды наверняка увенчались бы хоть каким-то успехом, и он никогда бы не потерпел тех неудач, которые его преследовали.

Он не знал себя самого. Он не знал, насколько он слаб характером. Он с радостью согласился давать уроки, потому что едва ли полностью отдавал себе отчет даже в том, за какую работу берется.

Пророчество старика Кедровые Усы сбылось даже здесь, словно и сейчас оно определяло судьбу Тоёкити.

Был ясный лунный вечер, около десяти часов. Тоёкити в одиночестве, в сопровождении только собственной тени, поднялся по узкой заросшей тропке на утес на берегу большой реки, там, где она резко поворачивала, огибая подножие горы, на которой раньше стоял замок.

Из зарослей тропинка вела на кладбище. Древние надгробия, беспорядочно стоявшие на высоком утесе, в лунном свете казались белыми. Тоёкити прошел меж могил туда, где на небольшой возвышенности стояло в ряд еще несколько десятков, и остановился перед маленьким надгробием в корнях сосны.

Здесь покоился Намики Дзэмбэй, старик Кедровые Усы, которого не стало семь лет назад.

В тот день Тоёкити с братом начали готовиться к открытию школы для дополнительных занятий, для которой взяли в аренду под классы додзё семьи Катаяма. Это был зал четыре на пять кэн с дощатым полом; когда-то Тоёкити, еще ученик младших классов, после школы вместе с мальчишками из этого дома носился по нему как главный заводила. До Реставрации же тут было самое настоящее додзё.

Люди хлопотали изо всех сил: собрали столы и скамьи для двадцати учеников, что-то нашли в кладовых в местной управе, что-то собрали по углам склада в начальной школе. Половина всего этого добра была сломана и ни на что не годилась, но все починили к назначенному сроку.

Завтра Тоёкити предстояло открыть курсы, он сам готовился к этому и даже делал наброски для торжественной речи. На жилых улочках И. в преддверии этого дня слышалось больше разговоров и смеха, и даже обычно тихая и мрачная кедровая роща будто стала выглядеть иначе.

О-Хана разучивала для дяди государственный гимн; Гэндзо, узнав, что дядя будет учителем, несколько дней ходил по школе, задрав нос; Исаму же совсем не понимал, из-за чего такой шум.

Этим вечером Тоёкити заканчивал в додзё Катаяма последние приготовления к завтрашнему дню, но по пути домой неожиданно свернул с дороги и отправился к реке. Присев на могилу старика, Тоёкити смотрел на луну. Кедровые Усы не знал нынешнего Тоёкити, а тот не знал о пророчестве старика.

Бросив взгляд вниз, на реку, Тоёкити немного полюбовался родными местами. Через какое-то время он тяжело вздохнул, словно уже успел разочароваться.

На самом деле так оно и было. Душевные силы Тоёкити давно иссякли. Он ощущал только невыносимую усталость. Он перестал чувствовать взрывную силу, которая звучала в словах «Открыть собственные курсы!»

Горы, река и луна были все те же. Сколько мудрых людей из давних времен покоилось на этом кладбище? В этот момент Тоёкити ощутил, что река его собственной жизни стала напоминать бескрайний океан. Ему показалось, что между ним и его покойными друзьями осталась одна лишь полупрозрачная завеса.

Нет, конечно же нет, он просто устал. У него не осталось сил даже на то, чтобы пожелать стакан воды.

Бесшумно поднявшись на ноги, Тоёкити спустился на берег реки. Подойдя к самой кромке воды, он направился вниз по течению.

Луна светила все так же ярко. В реке отражался черный силуэт горы с руинами замка. Там, где течение было медленнее, вода напоминала зеркало, на мелководье же лунный свет рассеивался о быстрый поток, и волны ярко блестели. Тоёкити, которому казалось, что он видит сон, шел дальше вниз по течению.

К скале была привязана маленькая лодочка. Тоёкити прыгнул в нее, отвязал канат и взялся за шест. Он еще кое-что помнил из детских игр на реке, и лодка ровным ходом вышла на середину.

Он посмотрел вдаль: луна ярко освещала ему путь, и, словно во сне, лежал над поверхностью воды бледный туман. Направляясь прямо к нему, Тоёкити двинул шестом. Лодка пошла вниз по течению и скрылась вдали, где-то за туманом. Там, впереди, сразу за устьем реки, начиналось море.

Больше Тоёкити в И. так и не вернулся. Больше всех горевали по нему О-Хана и Гэндзо.