Это было летом три года тому назад. Мы с другом покинули городское жилье, со станции Мисакимати доехали до Сакаи, сошли там и, пройдя четыре или пять тё прямо на север, вышли к маленькому мосту под названием Сакурабаси. За мостом оказалась придорожная чайная; увидев нас, старуха-хозяйка спросила:

– Что ж вы тут делаете в этакую пору?

Мы с другом переглянулись, улыбнулись, и я ответил:

– Просто гуляем, решили вот заглянуть сюда.

Старуха тоже нам улыбнулась, но как-то насмешливо, и сказала:

– Не знаете, небось, что сакура весной цветет?

Я попытался было доходчиво объяснить ей, чем интересны загородные прогулки летом, но это оказалось бесполезно. Она отмахнулась от меня одной фразой, мол, вы в Токио забот не знаете. Утерев пот, отведав дыни, которую подала нам хозяйка, и, умыв лица в маленьком, не шире одного сяку, водосточном канальце, протекавшем возле чайной,[12] мы отправились дальше. Вода в этом канальце, видимо, была из водопровода Коганэи, прозрачная и чистая, она беззаботно текла среди зеленой травы и журчала; птицы, пролетая над ней, окунали в нее крылья, словно пытаясь промочить горло. Но хозяйка, ни о чем не задумываясь, утром и вечером мыла в этой воде кастрюли и котелки.

Оставив позади чайную, мы направились вверх по течению в сторону плотины в Коганэи. Какой же веселой выдалась наша прогулка в тот день! Мы поняли, что Коганэи известен своей сакурой, а приезжие, гуляющие в разгар лета, кажутся местным дурачками, но тогда я еще не знал, как светит солнце над Мусасино летом.

По небу плыли пышущие зноем облака, за этими облаками прятались другие, в просветах между ними виднелось синее небо, и там, где соприкасались с небом, облака обретали прозрачную белизну, похожую на серебристую белизну снега, но при этом более мягкую и легкую, а синева неба казалась еще глубже и насыщеннее. И вот совершенно не по-летнему мутная дымка растеклась в просветах между облаками, и все цвета летнего неба закачались, расползлись, расплылись, перемешались между собой; солнечные лучи, прорывающие облака, и тени от облаков пересекались тут и там, и небо словно заколыхалось, предоставленное само себе. И лес, и кроны деревьев, и листья трав – все словно таяло на солнце, погружалось в ленивую дрему, теряло сознание, пьянея от жары.

Пройдя напрямую через уголок леса, мы увидели, как за деревьями расстилается широкая равнина, сплошное дикое поле, но в воздухе летали паутинки, и смотреть вдаль было невозможно.

Утирая пот, мы обращали взгляд то в небо, то в глубину леса, то туда, где край неба соприкасается с верхушками деревьев, и наконец, пыхтя и отдуваясь, добрались до верха насыпи. Тяжело? С чего бы! Силы так и переполняли нас.

На протяжении трех ри, которые мы шли вдоль плотины, мы не встретили почти никого. Только из чьего-то сада или же вовсе из перелеска неожиданно выскочила собака, с подозрением посмотрела на нас и, зевнув, снова спряталась. Где-то за лесом громко хлопал крыльями петух, напоминая о времени, но он прятался то ли за стенами амбара, то ли за кедровой рощей, то ли в зарослях, поэтому голос его звучал весьма бодро. На насыпи в тени деревьев сакуры паслись несколько кур.

Мы посмотрели вдаль на поверхность воды: концы бежавших прямо потоков, рассыпаясь серебряной пылью, исчезали в тени внизу, но ближе к нам вода сияла на солнце и текла быстро, словно стрелы. Мы стояли на мостике и сравнивали, как выглядит поток наверху и внизу. Из-за направления света вид постоянно менялся. Водная гладь вдруг темнеет, когда на нее набегает тень от облака, и вот в мгновение ока тень оказывается прямо над нами, ненадолго повисает, а потом неожиданно уплывает в сторону. Через некоторое время вода начинает ярко блестеть, и лес по обеим сторонам плотины, и листья сакуры на насыпи сияют свежестью весенней зелени после дождя.

Под мостом ласково журчала вода. Тут она не билась о берега и не плескалась, как на отмели. Воды было вдоволь, она текла по глубокому каналу, почти полностью обмазанному глиной, и струи переплетались и путались, соперничая между собой, и каждая журчала по-своему. Как дорог человеческому сердцу этот звук!

Вспомнил я стихи и сразу же захотел оглядеться по сторонам: не сидят ли где-нибудь в тени сакуры семидесятидвухлетний старец и юный мальчик. «Должно быть, счастливы люди, живущие здесь, в домах, разбросанных по обе стороны реки», – подумал я. Разумеется, мы, разгуливавшие по плотине в соломенных шляпах и с тростями, тоже были счастливы.