— Труднее всего мне далось обретение идеально‑прекрасной правой руки. Левую руку Евы я купил у массажистки — она была готова продать и вторую, но я не смог её использовать из‑за крошечного шрама на мизинце. В конце концов я нашёл идеальную пару к левой руке — у одной музыкантши. Она наотрез отказалась продавать руку за любые деньги, и мне в буквальном смысле пришлось её похитить. Когда она поняла, что я намерен забрать руку силой, то согласилась добровольно пойти на операцию за двадцать тысяч долларов. Спустя четыре месяца после вмешательства она играла на пианино так же виртуозно, как и прежде. Всего шесть недель назад я нанёс последние штрихи на свой шедевр. Теперь Ева абсолютно совершенна.

— Вы говорите об обмене частями тела, — произнёс Бродерик, — но я не понимаю, как такое возможно.

— Мы с моим ассистентом, доктором Манном, работаем вместе. Он удаляет часть тела у Евы, пока я отделяю соответствующую часть у другой женщины. Каждый мой разрез воспроизводится им с математической точностью — так, что поверхности отделённых фрагментов полностью совпадают по контурам. Затем, пока ткани ещё тёплые и живые, части обмениваются и прикрепляются методами, знакомыми каждому хирургу. Пока я закрепляю новую часть на теле Евы, доктор Манн проводит аналогичную операцию на другой девушке. Через месяц обе полностью владеют своими новыми конечностями.

— Но ведь все эти ужасные разрезы и ампутации непременно должны оставлять следы.

— Почему же? Вы когда‑нибудь резали себя бритвой и наблюдали, как заживает рана? Через неделю‑другую кожа на повреждённом месте ничем не отличается от остальной кожи лица. Точно так же кожа зарастает на местах соединения частей тела. Вы сами сейчас в этом убедитесь. Ева, должно быть, уже готова.

Он нажал на кнопку, и портьеры вновь раздвинулись.

В проёме стояла женщина, облачённая в ниспадающие белые одеяния, словно сошедшие с античных греческих фресок. На ногах, кроме лёгких плетёный сандалий, не было ничего. Волосы, разделённые посередине, были собраны в высокий валик на затылке, откуда ниспадал густой каскад завитков. Она казалась истинным совершенством.

Повинуясь жесту Годдарда, она шагнула вперед, и каждое ее движение было воплощением великолепной элегантности и грации в сочетании с удивительной живостью и силой.

— Ева, — произнёс Годдард. — Позволь представить тебе мистера Чарльза Бродерика.

Она слегка склонила голову и протянула безупречно ухоженную руку массажистки. Бродерик взял её так, словно это был бесценный, хрупкий фарфор. Одно лишь прикосновение её тёплых, волшебных пальцев вызвало в нём трепет, какого он никогда прежде не испытывал.

— Можно поцеловать? — спросил он дрожащим голосом.

Годдард несколько насмешливо улыбнулся.

— Молодой человек, никогда не просите о поцелуе. Если хотите — целуйте.

Бродерик немедленно последовал совету пожилого мужчины, с жаром прильнув губами к её руке.

Годдард продолжил:

— Возможно, это не вполне этично, но зато практично и разумно. А теперь попробуйте найти место, где эта рука соединяется с предплечьем.

Бродерик тщетно искал шрам. Ни царапины, ни малейшего изъяна ему обнаружить не удалось.

— Вот здесь я прикрепил ее руку, — сказал доктор, проводя пальцем по ее обнаженной коже. — Бьюсь об заклад, вы не найдёте и следа соединения. А помните, что я говорил о её губах? Заподозрили бы вы, что они когда-то принадлежали кому-то ещё?

— Никогда! О, если бы я мог поцеловать эти восхитительные губы!

И, внезапно вспомнив философское наставление Годдарда насчёт поцелуев, он обвил её шею рукой и порывисто попытался коснуться её губ. Доктор остановил его как раз вовремя. Румянец залил щеки Евы, к великому удовольствию Бродерика, убедившегося, что она действительно человек, а не просто ожившая статуя.

— Не торопитесь, пылкий юноша, — рассмеялся доктор. — Елену Троянскую не завоёвывали за пять минут. Губы Евы не для вас… если только…

— «Если только» что?

— Если только вы не согласитесь на определённые необходимые условия.

— Назовите их.

— Это долгая история. Ева уже знает её, так что ей будет неинтересно. Позволим ей уйти, пока я буду объяснять.

С невероятной грацией она направилась к двери. Взгляд Бродерика провожал её, пока портьеры не скрыли её за собой.

Затем он повернулся к Годдарду:

— Итак, условия.

— Как вы, без сомнения, догадались, я ищу для Евы супруга — но он должен быть столь же совершенен, как и она. Поскольку я предпочитаю людей с университетским образованием, я обратился за помощью к заведующим кафедрами физического воспитания всех крупных университетов Соединённых Штатов. Из более чем сотни кандидатов, направленных ко мне, лишь трое прошли строгое обследование, устроенное мною лично. О двух других я расскажу позже.

— Вы провели со мной уже неделю, и тесты показали: ваши здоровье, жизненная сила и интеллект — всё превосходно. У вас нет физических изъянов — за исключением тех частей тела, что можно заменить.

— Я хочу переконструировать ваше тело — точно так же, как я сделал это с Евой, — и таким образом превратить вас в совершенного человека. Когда это будет осуществлено, вы женитесь на Еве, приняв имя Адама Годдарда. Так я намерен основать новую расу совершенных существ, носящих мою фамилию.

— Те двое мужчин, о которых я упоминал, прошли все испытания, кроме последнего, решающего. Один даже зашёл так далеко, что позволил уложить себя на операционный стол, но потерял самообладание едва уловив запах эфира.

— Вам необязательно давать свой ответ сегодня, на самом деле, я бы предпочел, чтобы вы как следует всё обдумали. Это чрезвычайно серьёзное дело, к которому нельзя относиться легкомысленно. Оно сопряжено с немалой болью и определённым риском — хотя и то, и другое я постараюсь свести к минимуму. Вы сможете видеться с Евой каждый день, если пожелаете. Завтра вечером, в восемь тридцать, вам представится возможность проверить некоторые из её умственных способностей. Вы придёте?

— Конечно, приду.

— А пока берегите своё тело. Для меня оно стоит миллион долларов.

Игра в шахматы

Представьте, если сможете, те чувства, что бушевали в душе Бродерика, пока он шагал обратно в свой отель.

Ева произвела на него глубочайшее впечатление — очаровала и заворожила несравненной притягательностью. Но он не был влюблён в неё, уверял он себя, не более чем можно влюбиться в прекрасную статую. Как он мог полюбить женщину, с которой не обменялся и парой слов? Однако одно было несомненно — она полностью завладела его мыслями, вытеснив всё остальное, не дав ему заснуть этой ночью и сосредоточиться на чём-либо серьёзном на следующий день. Всё яснее становилось осознание того, что после встречи с Евой общество всех других женщин будет казаться ему пресным отныне и навсегда. И всё же его невольное восхищение ею грубо омрачали две тревожные мысли: первая касалась подавляющего влияния на Еву её приёмного отца, а вторая — отталкивающего представления о том, что она собрана из частей, словно паззл или безумное лоскутное одеяло.

Несмотря на то, что эти соображения заставляли его задуматься, они совершенно терялись на фоне необоримой силы её многочисленных прелестей. За три четверти часа до назначенного времени Бродерик уже стоял у дверей величественного особняка доктора Годдарда.

— Вы рано, — встретил его доктор.

— Разве? Ева дома?

— Да. Я передам ей вашу визитную карточку. Она спустится через несколько минут. Вы ведь любите шахматы, Бродерик, не так ли? Я сделал такой вывод, узнав, что вы представляли Принстон в последнем турнире по телеграфу с Оксфордом и Кембриджем. Я устроил так, чтобы вы сыграли с Евой сегодня вечером, если пожелаете того.

Бродерик едва удержал улыбку.

— Кто когда-нибудь слышал о женщине, умеющей играть в шахматы?

— Вчера вы усомнились в существовании совершенной женщины. Как и тогда, я отвечу — судите сами.

Он выдвинул из угла небольшой, изысканно отделанный столик с шахматной доской, инкрустированной квадратами из чёрного и светлого дерева. Фигуры были из слоновой кости, тончайшей резьбы. Доктор начал расставлять их на доске.

— Дайте‑ка вспомнить: ферзь на своём цвете, верно? Я так давно не играл, что почти всё позабыл. А, вот и Ева.

Взгляд Бродерика уже был прикован к зелёным портьерам, словно он не хотел упускать ни единого мгновения любования ее красотой. Они раздвинулись, и появилась она, даря новые поводы для изумления и восхищения. Теперь ее фигуру скрывали изящные складки платья в стиле ампир с высокой талией, что напоминало о средневековье, но при этом дышало элегантной аккуратностью современной моды. Ее руки и шея были обнажены. Пышные золотистые локоны были убраны в причёску, напомнившую ему шлем Минервы. Она склонила голову в поклоне, но не произнесла ни слова, опускаясь в кресло, придвинутое для неё доктором.

— Белые начинают и выигрывают, — усмехнулся Годдард; и она тут же ответила, выдвинув пешку от королевского слона.

Бродерик играл рассеянно, вяло, больше внимания уделяя лицу соперницы, чем её ходам. Но внезапно он очнулся, обнаружив, что один из его слонов стоит прямо на линии с её незащищённой ладьёй. Не проведя обычного тщательного осмотра других фигур, он резко двинул слона вперёд и снял ладью с поля. Ева мгновенно перегнулась через доску и сняла его пешку, поставив на ее место одного из своих слонов. Поскольку это ставило его короля под удар, Бродерику не оставалось ничего другого, как взять слона конем. Ева взяла коня ферзем, таким образом, оказавшемся на поле рядом с королем, но под защитой коня.

— Шах и мат! — рассмеялся доктор.

— Боже мой, и правда! Для меня подобное в новинку. Почти то же самое, что детский мат.

— Это модификация, которую Ева придумала сама. Ладья была оставлена просто как приманка.

— В следующий раз она не застанет меня врасплох.

Фигуры расставили заново, белые оказались на стороне Бродерика. После этого он уже не позволял себе рассеянности. Он начал с яростной агрессией, принёсшей ему славу в университетских матчах, но по-прежнему тщательно защищал каждую фигуру. Ева оборонялась, предугадывая его сложные комбинации с мистической прозорливостью провидицы и разрушая их с безупречной изобретательностью. Бродерик осознал, что встретил соперницу, достойную его мастерства; и на какое‑то время его захватил этот необычный поединок, оттеснив магнетическое очарование её красоты на второй план.

Он радостно почувствовал, что берёт верх, и чуть не выдал своё удовлетворение самонадеянным возгласом: «Мат через три хода!» К счастью для него, он сдержал этот неджентльменский порыв: Ева неожиданным разменом ферзей внезапно прорвала его линию атаки и заставила обороняться.

Бродерик сражался, словно загнанный в угол лев, и в конце концов сумел выбраться из опасной ловушки серией продуманных разменов. У него оставалось на одну фигуру больше, и он знал: любой равноценный обмен пойдёт ему на пользу. Наконец, после более чем часовой игры, он оказался в положении, когда у него оставались ладья и конь, а у неё — лишь одна пешка, защищавшая короля. Он переставил ладью на более выгодную позицию, хотя она и не угрожала королю соперницы. С видимым безразличием Ева сняла свою последнюю пешку с защиты короля и поставила её прямо на пути угрожающей ладьи. Не успел Бродерик убрать последнюю пешку с доски, как доктор Годдард хлопнул по столу и воскликнул:

— Пат! Она не может двигаться, и её король не под шахом. Ничья.

— Ну да, так и есть.

Он взглянул на Еву. На её лице не было победной улыбки. По блеску её ясных голубых глаз он понял: она, как и он, искренне любит игру и играет ради удовольствия, а не ради победы.

Годдард щёлкнул крышкой часов:

— Ого, Еве давно пора спать. Она, знаете ли, должна соблюдать режим. Мистер Бродерик не станет тебя более задерживать, моя дорогая. Если он захочет реванша, ты можешь дать ему шанс в другой раз.

Не говоря ни слова, она встала, поклонилась двум мужчинам и грациозно удалилась.

— Итак, — сказал Годдард, — каков вердикт?

— Или она определённо умеет играть в шахматы, или же я полный профан.

— Завтра, если пожелаете, вы сможете проверить её физические способности. Какой ваш любимый вид спорта на открытом воздухе?

— У меня три любимых: катание на коньках, плавание и теннис.

— Ева необыкновенно хорошо катается на коньках и плавает, но теннис подойдёт лучше всего. Скажем, завтра в три часа дня?

— Меня это вполне устроит.

Идеальная спортсменка

В ту ночь, в уединении своей комнаты, Бродерика осаждала целая вереница необычных мыслей и представлений, одни из которых были приятны, другие — тревожны. Он никак не ожидал встретить в женщине методичный ум шахматиста, и это лишь усилило ту незримую связь, что, как он чувствовал, привязывала его к ней. «Женщина, так играющая в шахматы, безусловно, сделает домашнюю жизнь мужчины привлекательной. Ему не придётся ходить в клуб ради развлечения».

Так он размышлял, показывая, что является истинным поклонником древней игры-войны.

Однако, хотя её мастерство в шахматах свидетельствовало, по его мнению, о незаурядном интеллекте, таинственная власть, которую, казалось, имел над ней приёмный отец, наводила на мысли о некой умственной несамостоятельности. Бродерик даже заподозрил, что её поражение спланировал именно Годдард, а Еву использовал лишь как человеческий инструмент для воплощения своих замыслов.

В его сознании вспыхнула мысль: он ни разу не слышал, как она говорит. Была ли она глухонемой? Точно не глухой, поскольку она немедленно реагировала на обращенные к ней слова.

После нескольких часов размышлений Бродерик был уверен только в одном — он хочет увидеть ее снова.

Теннисный матч состоялся в назначенное время на частном корте Годдарда. Ева выглядела ещё очаровательнее, чем прежде: она избавилась от неестественного облика античной статуи и предстала вполне современной девушкой, любящей активный отдых. На ней была короткая широкая юбка из белой фланели и блузка‑матроска с коротким рукавом и низким вырезом. Светлые волосы были уложены толстыми косами вокруг головы.