Знакомство с А. И. Пергамент (если не изменяет память) началось в январе-феврале 1957 г. на научной конференции, посвященной кодификации советского республиканского законодательства. Конференция проводилась под эгидой Всесоюзного института юридических наук (знаменитого ВИЮНа), где Александра Иосифовна работала. Александра Иосифовна запомнилась темпераментным выступлением в защиту одиноких матерей, которые по тогдашнему законодательству не могли взыскать алименты на содержание своих детей с фактических отцов. Объектом ее критики стал адвокат Л. М. Гринберг, который осмелился сказать, что мы не заинтересованы в том, чтобы плодить алиментщиц, которые рыскали бы по всей стране в поисках состоятельных мужчин для взыскания с них алиментов. Александра Иосифовна, разумеется, снести этого не могла.

Масла в огонь подлил муж Александры Иосифовны – Д. М. Генкин. Он заявил, что выступление Гринберга вызывает глубокое возмущение. По-видимому, Генкина в его оценках подхлестывало не только несогласие с Гринбергом, но и чувство, которое достопочтенный ученый питал к Александре Иосифовне. Темперамент Генкина, несмотря на его возраст, сказался здесь в полной мере. Бедный Гринберг, очевидно, и сам не подозревал, что навлечет на себя такой гнев.

Конечно, и до конференции 1957 г. я был наслышан о династии Пергамент, главным образом от моих учителей А. В. Венедиктова и В. К. Райхера.

В годы аспирантуры изучил классическую монографию о договорной неустойке профессора Санкт-Петербургского университета Михаила Яковлевича Пергамента, в семье которого после трагической кончины отца Александры Иосифовны, депутата Государственной Думы И. Я. Пергамента, она, – будучи племянницей Михаила Яковлевича, не имевшего своих детей, – и воспитывалась.

Жизнь Александры Иосифовны и ее дяди М. Я. Пергамента, как и других представителей русской демократической интеллигенции, в послереволюционные годы складывалась нелегко. Не говоря уже о том, что их идеалы оказались вдребезги разбитыми и приходилось вести борьбу за скудное существование, над ними, как дамоклов меч. постоянно висела угроза репрессий. Михаила Яковлевича по возвращении из Китая, по-видимому, спасло то, что он с помощью своих молодых сотрудников, в том числе и Л. А. Лунца, успешно вел дела по защите имущественных интересов Советского государства за рубежом, доказывая экстратерриториальное действие принятых революционной властью законов о национализации. К тому же он скончался еще до того, как большевистский террор достиг своего апогея. Проживи он еще несколько лет – и трудно сказать, какова была бы его участь, особенно если вспомнить, что произошло с российскими гражданами, вернувшимися в Советский Союз из Харбина[114]. М. Я. Пергамент скончался в Ленинграде в 1932 г. и похоронен на Смоленском православном кладбище. А. И. Пергамент незадолго до своей кончины предпринимала усилия к тому, чтобы могила дяди, учитывая его заслуги, была взята под охрану государства, но они успехом не увенчались.

Самой Александре Иосифовне тоже пришлось несладко. Отец ее детей погиб на фронте, затем она вышла замуж за Д. М. Генкина. Надо, однако, сказать, что Пергамент и Генкин нашли друг друга. Они нежно заботились не только друг о друге, но и о детях от предыдущих браков, ставших, по существу, их общими детьми.

Дмитрий Михайлович Генкин, будучи до революции студентом юридического факультета Московского университета, состоял членом РСДРП и вел пропаганду среди рабочих. Он был делегатом IV (Объединительного) съезда РСДРП в Стокгольме – по списку меньшевиков. Сестра его Ольга, находясь в гражданском браке с Емельяном Ярославским (Губельманом), в годы Первой русской революции занималась доставкой оружия боевым рабочим дружинам и была убита монархистами. Она послужила прототипом одного из персонажей фильма «Товарищ Арсений». Напомним, что это был партийный псевдоним Михаила Фрунзе. Сам Генкин давал рекомендацию на вступление в партию Матвею Федоровичу Шкирятову, впоследствии одной из самых зловещих фигур сталинского руководства. В дальнейшем Генкин вышел из партии и вновь вступил в нее незадолго до кончины, причем его поддержал М. А. Суслов, который слушал лекции Генкина в Плехановском институте[115].

А. И. Пергамент еще до моего знакомства с ней, которое в дальнейшем, несмотря на разницу в возрасте, переросло в дружбу, была хорошо известна как один из наиболее авторитетных специалистов в области семейного и жилищного права. Она смело и последовательно, иногда даже с излишней запальчивостью отстаивала интересы матери и ребенка. По-видимому, это было продиктовано не только ее душевными качествами, заложенным от природы высоко развитым чувством материнства, но и тем, что она нередко оставалась одна с детьми на руках.

Вспоминаю такой эпизод. Александра Иосифовна, бывая в Ленинграде, обязательно навещала могилу Михаила Яковлевича на Смоленском кладбище. В то время я жил на Васильевском острове недалеко от кладбища. Как-то мы условились, что после посещения кладбища Александра Иосифовна заедет ко мне, откушает, после чего отправится в Городской суд на встречу с судьями, где прочитает лекцию о семейно-брачном законодательстве и ответит на их вопросы. День был морозный. Моя домоправительница, которая, как и Александра Иосифовна, была из «бывших» и ей симпатизировала, приготовила обед с закусками, а я выставил на стол графин с вишневой наливкой, настоянной на спирту, разбавленном примерно наполовину. Александра Иосифовна, хотя и была в каракулевом манто (в то время еще можно было безбоязненно посещать кладбище одетой в каракуль), изрядно продрогла. Я сразу же предложил ей рюмку настойки, а в виде закуски икру и семгу или севрюгу (точно не помню). Тогда все это при моей профессорской зарплате было вполне доступно. Александра Иосифовна не отказалась, причем дело не ограничилось одной рюмкой. На обеде был мой друг, биолог по специальности, который, как и я, не был еще женат, но, в отличие от меня, не пропускал ни одной юбки. Александра Иосифовна, захмелев, стала излагать свои взгляды на реформу семейного законодательства. Они сводились к тому, что у каждого ребенка должен быть отец, а потому нужно максимально расширить основания для признания отцовства. Если же кто-то и будет платить алименты на содержание чужого ребенка, подвела итог Александра Иосифовна, то большой беды в этом нет. Словом, отвечать нужно не только за себя, но и за того парня. Мой товарищ, у которого рыльце было в пушку, несмотря на свой рост 185 см, стал буквально трястись от страха, поскольку решил, что все это уже прописано в законе. Александра Иосифовна не без удовольствия наблюдала за произведенным ею эффектом.

После окончания трапезы мы вызвали такси и Александра Иосифовна поехала в Горсуд. На следующий день она мне позвонила, сказав, что изрядно захмелела и не помнит, какую околесицу несла в Горсуде. Но здесь она была неправа. От членов суда я узнал, что Александра Иосифовна, как всегда, была в форме и ее лекция более чем удовлетворила слушателей.

На торжественном заседании, посвященном юбилею ВИЮНа, который к тому времени был переименован во ВНИИСЗ, Александре Иосифовне было поручено зачитывать письмо коллектива в адрес ЦК КПСС с выражением благодарности за неизменную помощь и поддержку. Голос у Александры Иосифовны был хорошо поставлен, она была в отличной форме и блестяще справилась с почетным поручением. По окончании заседания я не без сарказма (что было, то было) поздравил Александру Иосифовну с успехом. Она подняла на меня глаза, в которых была затаенная грусть, и сказала: Бога ради, не говорите об этом Варваре Федоровне (она имела в виду мою домоправительницу, бывшую тверскую помещицу, в годы репрессий лишившуюся мужа, которого реабилитировали посмертно). Я обещал ей этого не делать и, разумеется, слово свое сдержал.

Роль знаменосца на этом заседании выполнял талантливый цивилист Исидор Абрамович Грингольц, который в то время готовил к защите докторскую диссертацию.

Хотя Александра Иосифовна так и осталась кандидатом юридических наук, а в присвоении звания профессора ей неосновательно было отказано, она, вне всякого сомнения, в течение длительного времени являлась de facto лидером отечественной школы семейного права, разделяя вместе с нею все ее успехи и неудачи.

С конца пятидесятых годов Александра Иосифовна принимала активное участие в работах по кодификации гражданского, семейного и жилищного законодательства. Весом ее вклад в подготовку второго издания монографии С. И. Аскназия «Советское жилищное право», которая была опубликована после его смерти в соавторстве с И. Л. Брауде и А. И. Пергамент[116]. Александра Иосифовна – неизменный соавтор, а иногда и редактор содержательных обзоров судебной практики, которые систематически публиковались в течение многих лет.

Александре Иосифовне принадлежит немало идей в области общей теории права и гражданского права. Сейчас далеко не все помнят, что именно она первой выдвинула идею о введении в научный аппарат такого обобщающего понятия, как правосубъектность, которое охватывало бы как правоспособность, так и дееспособность. С этим предложением Александра Иосифовна выступила в статье «К вопросу о правовом положении несовершеннолетних», опубликованной в 1955 г. Идея А. И. Пергамент была подхвачена не только многими цивилистами, но и представителями других отраслевых наук, а также общей теории права, иногда со ссылкой на приоритет А. И. Пергамент, но чаще всего без таковой.

Откровенно говоря, я не разделяю этой идеи. Если она и приложима практически, то лишь к тем субъектам права, у которых правоспособность и дееспособность слиты воедино (например, к юридическим лицам). В остальных же случаях, образовав понятие правосубъектности в качестве обобщающего, мы сразу же должны пуститься в обратный путь, поставив вопрос, идет ли речь о правоспособности и дееспособности одного лица или разных лиц. Именно так обстоит дело с физическими лицами, над которыми учреждается опека или попечительство. В данном случае отсутствие или нехватка дееспособности у одного лица восполняется дееспособностью другого лица (опекуна или попечителя). Тем самым мы неизбежно становимся на путь расчленения понятия правосубъектности. Но тогда образование этого понятия в качестве обобщающего лишено смысла.

Идея разграничения правосубъектности, с одной стороны, правоспособности и дееспособности – с другой, доведена до крайности в работах Я. Р. Веберса. Этот ученый предлагал рассматривать правоспособность и дееспособность в качестве предпосылок правосубъектности. Но при таком подходе к понятию правосубъектности оно вообще становится бессодержательным (в него просто нечего включать), а потому его образование тем более лишено всякого смысла.

Взгляд С. Н. Братуся на правосубъектность претерпел известные изменения. Если в монографии «Субъекты гражданского права» (1950) он, по существу, ставил знак равенства между правосубъектностью и правоспособностью, то в коллективной монографии «Субъекты гражданского права», изданной под редакцией и с участием С. Н. Братуся в 1984 г., он от этой позиции, по-видимому, отошел (по крайней мере за пределами гражданского права). Одним из соавторов этой монографии была и А. И. Пергамент.

Читателям, особенно принадлежащим к молодым поколениям ученых, возможно, будет интересен обмен мнениями, который произошел по этому вопросу между С. Н. Братусем и мною в 1987 г. В письме к С. Н. Братусю я изложил его концепцию так, как ее понял. Суть его концепции в моем представлении выглядела следующим образом.

В качестве универсальной правовой категории выступает правосубъектность. Гражданская правосубъектность всегда связана с наличием правоспособности. Правосубъектность в гражданском праве одна – это правоспособность. В некоторых же других отраслях права правосубъектность возникает при наступлении одновременно как право-, так и дееспособности. Наконец, когда субъективные права и обязанности возникают непосредственно из закона, правосубъектность не нуждается в категории правоспособности; дееспособность же в этих случаях необходима для того, чтобы лицо своими действиями могло осуществить принадлежащее ему субъективное право. Вместе с тем гражданская правосубъектность характеризуется отношением личности не только с государством, но и со всяким и каждым, поскольку всякий и каждый обязан воздерживаться от действий, посягающих на правосубъектность.

В ответном письме от 3 марта 1987 г. С. Н. Братусь писал: «Вы, как мне кажется, в целом правильно охарактеризовали мою точку зрения, изложенную в книге 1984 г. о субъектах гражданского права. Есть лишь одно уточнение: На стр. 11 в книге сказано: "…термин "правосубъектность" означает то же самое, что и "субъект права", лишь слагаемые этого термина ("право" и "субъект") поменялись местами". Ясно, что термин "правосубъектность" здесь не является обозначением иного понятия, отличного от понятия "субъект права". Следовательно, общим для всех разновидностей субъекта права, определяемых в специальной отрасли, является то, что "бессубъектного правового регулирования" не бывает (там же). Поэтому я не думаю, что конституционная правосубъектность – это надстройка над двумя другими "правосубъектностями", компонентами которых в одном случае является правоспособность, а в другом – правоспособность плюс дееспособность. Правоспособность нужна в гражданском праве как необходимая предпосылка возникновения вследствие определенных юридических фактов субъективных прав, а в конституционных правах такой предпосылки не надо (для некоторых из них нужна дееспособность). Как видите, в общем я примыкаю к концепции Е. А. Флейшица[117], с той лишь разницей, что во всех случаях без фигуры субъекта права как обобщенного, или, точнее, общего, понятия невозможно правовое регулирование»[118].

Александра Иосифовна принимала пусть и незримое, но деятельное участие в подготовке труда Д. М. Генкина «Право собственности». Труд Д. М. Генкина, к сожалению, так и остался незавершенным.

Как рассказывала мне Александра Иосифовна, мысль о том, что право собственности как субъективное право существует вне правоотношения, подсказала Дмитрию Михайловичу именно она. Думаю, однако, что здесь Александра Иосифовна чисто по-женски преувеличивала свое влияние. К этой идее, в частности, задолго до того, как она стала импонировать Александре Иосифовне, пришел Л. И. Петражицкий. Скорее Дмитрий Михайлович испытал здесь влияние Петражицкого, который как ученый Генкину, по-видимому, не уступал.

Должен, однако, заметить, что, хотя к идее существования права собственности вне правоотношения, кроме Д. М. Генкина, тяготели такие ученые, как С. И. Аскназий и С.Н. Братусь, я ее не разделяю. Субъективное право собственности, как и любое другое субъективное право, немыслимо вне противостоящей ему обязанности. Между тем связь права и обязанности как раз и образует правоотношение, которое, в свою очередь, выступает в качестве юридической формы лежащего в его основе фактического общественного отношения (в данном случае – отношения собственности).

Александра Иосифовна была верным другом и товарищем. Она поддержала меня в драматический период моей жизни. В семидесятых годах я разошелся с группой цивилистов в оценке одной диссертации, что вызвало резкое похолодание в наших отношениях. Александра Иосифовна не оставила меня в беде. Она обратилась с просьбой к нашему общему другу Ш. Д. Чиквашвили, чтобы он принял меня с присущим ему грузинским гостеприимством, помог отвлечься от обуревавших горьких мыслей. Сама Александра Иосифовна мне об этом ничего не сказала. Впоследствии узнал об ее участии от Чиквашвили. Такое не забывается. А через несколько лет некоторые из тех, с кем я расходился, прямо или косвенно дали мне понять, что я был прав. Вот как непросто складываются иногда отношения между учеными.

Вполне возможно, что Александра Иосифовна прожила бы до глубокой старости, если бы не одно трагическое обстоятельство. В последние годы Александра Иосифовна занимала квартирку на Большой Дорогомиловской, недалеко от Киевского вокзала. Александра Иосифовна была чистюля и вылизывала свое пристанище как могла. По-видимому, она была счастлива тем, что наконец заимела свой угол. И надо же такому случиться! В квартиру залетела муха. Александра Иосифовна, несмотря на свой возраст, решила от нее избавиться. Кончилось это тем, что она упала с дивана, сломав при этом шейку бедра.

Александра Иосифовна стойко сопротивлялась свалившемуся на нее недугу, встала на ноги и могла кое-как передвигаться по квартире. Но силы постепенно ее оставляли. Последний раз я посетил ее в связи с подготовкой к изданию книги моей безвременно умершей ученицы Светланы Яковлевны Паластиной, работавшей вместе с Александрой Иосифовной. Издательство попросило Александру Иосифовну прочитать рукопись книги и дать на нее отзыв. Я застал Александру Иосифовну отнюдь не сломленную тяжелой болезнью. Лицо ее по-прежнему было прекрасно, сохранился прежний тембр голоса, а глаза излучали столь же притягательный свет. Мы тепло попрощались. Не думал, что вижу ее в последний раз. А вскоре ее не стало.

В заключение приведу стихотворение Степана Щипачева, который был не только партийным функционером в Союзе писателей, но и проникновенным лириком. Хотя поэт и не имел в виду Александру Иосифовну, но в стихотворении есть строки, как бы прямо обращенные к ней. Вот они.

Мне глаза твои забыть едва ли.

У евреек, кто-то мне сказал,

Может, только в древности бывали

Серые, как у тебя, глаза.

Их не затуманишь и слезами,

Светлое лицо подымешь ты,

И не отрывался бы часами

От твоей библейской красоты…

Правда, глаза у Александры Иосифовны были не серые, а скорее карие, но в чертах ее лица до конца сохранилась библейская красота. Такой я ее и запомнил. Навсегда.