Известие о внезапной кончине Владимира Викторовича Лаптева (в дальнейшем также – В. В.; Лаптев) выбило меня из рабочей колеи. Когда пришел в себя и стал думать, как на нее откликнуться, поначалу опрометчиво решил, что в один присест смогу подготовить воспоминания о нем. Не тут-то было. По мере того как входил в тему, осознавал, насколько это сложно, когда речь идет о такой широкомасштабной и многогранной личности, как В. В. Лаптев. Как донести до читателей главное, что характеризовало В. В. как ученого и как человека. Как добиться того, чтобы он предстал перед нами, в том числе и теми, кто не был с ним знаком, как живой с живыми говоря. С чего начать – с воспоминаний личного характера или с оценки весомого вклада, внесенного им в науку?

После долгих раздумий остановился на том плане повествования, который предлагаю вниманию читателей, хотя до сих пор не уверен в том, что он оптимален. Пусть судят об этом они сами.

Время выветрило из памяти, когда мы с В. В. впервые встретились. Поэтому за точку отсчета придется взять 60-е годы прошлого века, когда направил В. В. оттиск своей статьи. В ней отстаивал свое видение системы права и путей совершенствования гражданского законодательства. И вот какой ответ я получил. Приведу его полностью. Он краток, но адекватно отражает те качества, которые были присущи В. В. как ученому и педагогу на протяжении всей его многолетней деятельности.

«Глубокоуважаемый Юрий Кириллович!

Благодарю Вас за присылку мне Вашей весьма интересной статьи о теоретических проблемах кодификации гражданского законодательства. Ваша трактовка хозяйственного права как комплексной отрасли является, на мой взгляд, серьезным шагом вперед по сравнению с позицией тех ученых, которые, закрывая глаза на реальные факты, полностью игнорируют хозяйственное право. Правда, я не могу согласиться с концепцией, разделяющей систему права на "основные" и "комплексные" отрасли, что, однако, отнюдь не мешает мне высоко оценить Ваши усилия найти правильное решение проблемы хозяйственного права, а главное – найти объективное решение этой научной проблемы.

С дружеским приветом В. Лаптев. 3.10.61».

Этот ответ высветил присущие В. В. качества.

Во-первых, глубоко уважительное отношение к коллеге независимо от его весовой категории. Во-вторых, предельная объективность в изложении взглядов оппонента, желание досконально разобраться в них, извлечь из них, насколько это возможно, рациональное зерно. В-третьих, готовность к продолжению дружеского диалога в целях совместного решения актуальных проблем.

Высоко ценю то, что Лаптев никогда не стремился обратить меня в свою веру и с пониманием относился к той позиции, которую в дискуссии между цивилистами и хозяйственниками, порой достаточно острой, я занимал и занимаю.

Диалог между нами имел место после того, как в условиях кратковременной хрущевской оттепели в отечественной науке произошло возрождение из пепла хозяйственно-правовой концепции, разгромленной и объявленной вредительской на состоявшемся в 1938 г. Всесоюзном совещании работников права, которым руководил тогдашний Генеральный прокурор Союза ССР А. Я. Вышинский (по совместительству он курировал юридическую науку), что само по себе служило зловещим предзнаменованием. Очень скоро оно было реализовано сполна.

В. В. Лаптев вошел в историю как признанный лидер возрожденного после двадцатилетнего перерыва хозяйственно-правового направления в отечественной науке. Это признают не только сторонники указанного направления, но и его противники. Его ближайшим сподвижником в этих усилиях был и остается академик Национальной академии наук Украины Валентин Карлович Мамутов.

Судьба концепции хозяйственного права и тех, кто ее разделял или, по крайней мере, относился к ней сочувственно, складывалась по-разному, порой трагически.

В первые годы революции в ходе работ по подготовке Гражданского кодекса Российской Федерации был дан печально знаменитый наказ: для нас все в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное. Поскольку он прозвучал из уст первого лица государства, им надлежало неукоснительно руководствоваться[101]. Правда, в условиях перехода от политики военного коммунизма, которая привела страну на грань катастрофы, к новой экономической политике от этого наказа, хотели того разработчики ГК РСФСР или нет, пришлось отступить. Вскоре, однако, новая экономическая политика была свернута, и в стране на долгие десятилетия воцарилась административно-командная система, которая покоилась на единстве фонда государственной собственности и централизованном управлении народным хозяйством.

В период многоукладной экономики была разработана теория двухсекторного права. Ее появление связывают с именем Председателя Верховного Суда РСФСР П. И. Стучки, который руководящую деятельность в судебных органах сочетал с научной работой. Согласно этой теории, хозяйственное право призвано регулировать отношения внутри обобществленного сектора народного хозяйства, причем как по вертикали, так и по горизонтали, а гражданское право – внутри частного сектора и междусекторные отношения. По мере того как частный сектор сходил на нет, на смену теории двухсекторного права пришла теория единого хозяйственного права, которое по замыслу ее сторонников должно было поглотить как хозяйственное право в понимании П. И. Стучки, так и гражданское право. В числе активных ее сторонников могут быть названы Л. Я. Гинцбург и Е. Б. Пашуканис.

По существу, под новым наименованием «хозяйственное право» скрывалось хорошо известное гражданское право, которое значительно разрослось как за счет включения в него отношений не только по горизонтали, но и по вертикали (по организации народного хозяйства), так и за счет расширения круга участников указанных отношений. Хозяйственное право при таком его понимании представляет собой симбиоз публично-правовых и частноправовых начал в регулировании отношений, составляющих его предмет. Однако надеждам на внедрение в правовую систему хозяйственного права в новом его понимании не суждено было сбыться. Грянул 1937 год, а вслед за ним и Всесоюзное совещание работников права 1938 г., на котором хозяйственно-правовое направление было объявлено вредительским, его сторонники подвергнуты остракизму, а кое-кто и репрессиям. Поразительно то, что это произошло как раз в тот момент, когда централизация в управлении народным хозяйством достигла своего апогея, что вроде бы лило воду на мельницу концепции хозяйственного права, сторонники которой ратовали за сочетание в регулировании хозяйственных отношений публично-правовых и частноправовых начал.

Противники концепции хозяйственного права не заметили (или сделали вид, что не заметили), что их критика была направлена не столько против единого хозяйственного права, которое к тому времени все более утверждалось, сколько против теории двухсекторного права, которая по мере преодоления многоукладности в экономике сошла на нет. Отсюда обвинения хозяйственников в том, что они игнорируют единство интересов общества и личности при социализме, недооценивают ее права и интересы, отодвигая их на задний план, что совершенно нетерпимо после принятия Сталинской Конституции 1936 г., которая подняла охрану прав и интересов личности на небывалую высоту. Напомним, что эти обвинения прозвучали в страшных 1937–1938 гг., которые навсегда вошли в историю человечества как период невиданных репрессий и неимоверных страданий под сенью Сталинской Конституции миллионов людей. Это ли не пример фарисейства и кощунства, сравниться с которыми могут лишь самые ужасные и мрачные страницы в истории. После совещания 1938 г. о хозяйственном праве если и вспоминали, то лишь для того, чтобы в очередной раз лягнуть, объявив его сторонников либо недоумками, либо вредителями.

Вспомнили о нем лишь после XX съезда КПСС, который, хотя весьма робко и двусмысленно, положил начало преодолению культа личности и его последствий. Появились первые публикации, авторы которых ратовали за возвращение хозяйственного права в лоно научной мысли. В числе их авторов был Л. Я. Гинцбург, вернувшийся из мест заключения, где отбывал наказание как один из сторонников единого хозяйственного права.

Особую остроту возникшей дискуссии придавало то, что она велась в ходе развернувшихся работ по кодификации законодательства, в том числе и гражданского, базой которых стала ст. 14 Конституции СССР 1936 г. (в редакции Закона от 11 февраля 1957 г.). По этому Закону к ведению Союза ССР было отнесено принятие Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик. Что же касается Гражданского кодекса, то принятие кодексов было отнесено к ведению союзных республик.

Многие цивилисты (независимо от их отношения к хозяйственному праву) уже тогда не считали такое решение удачным. В их числе такие ученые, как Б. Б. Черепахин, P. O. Халфина, А. В. и В. А. Дозорцевы (отец и сын)[102]. Они не без оснований указывали на то, что в условиях единства социалистической экономики, признания Советского государства единым и единственным собственником всего государственного имущества, ведения хозяйства на плановых началах гражданские кодексы союзных республик если и будут отличаться друг от друга, то лишь незначительно. Отличия между ними главным образом будут вызваны не столько национальными или бытовыми особенностями республик, сколько просчетами юридико-технического порядка, допущенными при облачении однородных социально-экономических отношений в надлежащую правовую форму, что на самом деле и произошло. А это, в свою очередь, вызвало целый ряд коллизионных проблем, которых вполне можно было бы избежать.

Но, пожалуй, наиболее существенным недостатком проведенной в 60-е годы кодификации гражданского законодательства стало то, что за ее пределами по существу оказалось упорядочение хозяйственного законодательства, которое вследствие его обширности, разбросанности и противоречивости более всего в нем нуждалось. Ему не нашлось надлежащего места ни в Основах гражданского законодательства, ни в гражданских кодексах союзных республик. Чтобы ответить на вопрос, почему не нашлось, не нужно гадать на кофейной гуще. В Основах не нашлось потому, что в них по самому их наименованию подлежали закреплению лишь наиболее фундаментальные положения по урегулированию хозяйственных отношений. Положения Основ, относящиеся к поставке, капитальному строительству, перевозке, кредитованию, расчетам и т. д., предельно скупы. Иные из них и вовсе не упомянуты. Их невозможно было должным образом урегулировать и в ГК союзных республик, поскольку указанные отношения составляли предмет не республиканского, а общесоюзного законодательства. В тот период иначе и не могло быть.

Таким образом, при том разграничении компетенции Союза ССР и союзных республик в области гражданского законодательства, которое было закреплено в Конституции СССР 1936 г. (в ред. 1957 г.), хозяйственные отношения заранее были обречены на то, чтобы не быть должным образом урегулированными ни в Основах, ни в ГК союзных республик. Для ученых независимо от их отраслевой принадлежности указанное обстоятельство не прошло незамеченным. Отсюда предложения, направленные на то, чтобы, формально не посягая на закрепленный в Конституции принцип разграничения компетенции Союза ССР и союзных республик в области законотворчества, расширить, насколько это возможно, полномочия Союза ССР по урегулированию отношений, которые по самой их природе должны оставаться в ведении общесоюзного законодательства. Не вызывает сомнений, что эти предложения, от кого бы они ни исходили и как бы ни подавались, были направлены прежде всего на то, чтобы упорядочить урегулирование на общесоюзном уровне, причем в консолидированном законодательном акте, не только собственно гражданских, но и хозяйственных отношений, обеспечив стыковку в этом акте для урегулирования всех указанных отношений частноправовых и публично-правовых начал.

Этим были продиктованы предложения А. Л. Маковского (к которым примкнул и я), сохранив Основы гражданского законодательства и ГК союзных республик, подготовить также ГК Союза ССР; О. С. Иоффе – принять Кодекс гражданских законов Союза ССР; О. Н. Садикова – расширить в Основах границы преимущественной компетенции Союза ССР в области гражданского законодательства[103].

Смею предположить, что для В. В. Лаптева, как и других ученых, не прошло незамеченным, что кодификация гражданского законодательства 60-х годов так, как она задумана, ничего или почти ничего не дает для упорядочения правового регулирования, прежде всего хозяйственных отношений, которым не найдется надлежащего места ни в Основах гражданского законодательства, ни в ГК союзных республик, о чем выше сказано. Именно указанное обстоятельство и стало для них одним из побудительных толчков для предложения подготовить наряду с актами, предусмотренными Конституцией, – Основами и ГК союзных республик, также Основы хозяйственного законодательства или Хозяйственный кодекс, который, хотя название его и менялось, изначально был задуман как акт общесоюзного законодательства.

В. В. полагал, что, идя таким путем, удастся достичь двух целей. Во-первых, разгрузить Основы гражданского законодательства и ГК союзных республик от отношений по организации и осуществлению хозяйственной деятельности, обеспечив необходимый простор для более полного урегулирования в них собственно гражданских отношений – отношений между гражданами и с участием граждан, и, во-вторых, должным образом урегулировать хозяйственные отношения, возникающие как по вертикали, так и по горизонтали между органами хозяйственного руководства, хозяйственными организациями и их внутренними подразделениями в любом их сочетании, с применением к ним различных методов правового регулирования.

Полагаю, что между учеными, которые ратовали за расширение полномочий Союза ССР в области гражданского законодательства, и теми, которые видели выход в подготовке на общесоюзном уровне консолидированных актов не только гражданского, но и хозяйственного законодательства, не было непроходимой грани. По существу, каким бы флером это ни прикрывалось, речь шла об одном и том же: как найти оптимальный баланс публично-правовых и частноправовых начал в регулировании отношений, составляющих предмет гражданского и хозяйственного законодательства.

Может сложиться впечатление, будто концепция хозяйственного права, разработанная В. В. Лаптевым и его сторонниками, в том числе В. К. Мамутовым, который внес весомый вклад в ее развитие и внедрение в практику государственно-правового строительства, особенно в Украине, ближе к двухсекторной теории хозяйственного права П. И. Стучки. Это далеко не так, хотя бы потому, что теория П. И. Стучки возникла в условиях многоукладной экономики и была рассчитана на отношения в обобществленном секторе народного хозяйства. Между тем концепция В. В. Лаптева и его сторонников возникла при отсутствии у нас многоукладной экономики, которая сложилась как единый народнохозяйственный комплекс. Забегая вперед, отметим, что нет оснований сближать их и сейчас, поскольку концепция хозяйственного (предпринимательского) права в ее нынешней интерпретации рассчитана на хозяйствующих субъектов независимо от лежащей в основе их деятельности формы собственности. Это полные товарищества и товарищества на вере, крестьянские (фермерские) хозяйства, акционерные общества и общества с ограниченной ответственностью, государственные корпорации, унитарные предприятия и т. д.

На сессии Верховного Совета Союза ССР, принявшей 8 декабря 1961 г. Основы гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик, предложения сторонников хозяйственного права о подготовке основ хозяйственного законодательства были отвергнуты. Против концепции хозяйственного права устами тогдашнего председателя Комиссии законодательных предположений Совета Союза Верховного Совета СССР Д. С. Полянского, выступавшего от имени политического руководства страны, по существу были выдвинуты те же аргументы, что и на упомянутом выше совещании 1938 г. Правда, они не сопровождались обвинениями политического характера и никаких санкций против сторонников концепции хозяйственного права не последовало. Это свидетельство того, что решения XX съезда КПСС, как бы к ним сейчас ни относиться, не прошли бесследно и что мы с грехом пополам учимся вести полемику, не покидая цивилизованного русла. К сожалению, однако, и это показал весь последующий опыт, коренные проблемы совершенствования гражданского и хозяйственного законодательства в ходе кодификационных работ 60-х годов решены не были, и к ним приходилось и приходится по сию пору неоднократно возвращаться.

Более того, опрометчивое сужение компетенции Союза ССР в области законотворческой деятельности привело к оживлению центробежных тенденций и явилось одним из побудительных толчков к распаду спустя тридцать лет Союза ССР.

Заметной вехой в моих отношениях с В. В. явилось его согласие выступить официальным оппонентом по моей докторской диссертации, защищенной в 1970 г. и посвященной кодификации гражданского законодательства в 60-е годы. Чтобы читателю было понятно, что к чему, придется вернуться к событиям многолетней давности, которые этой защите предшествовали.

В 50-е годы возобновилась дискуссия о системе права, прерванная Отечественной войной. В ходе дискуссии в 1957 г. была опубликована статья М. Д. Шаргородского и О. С. Иоффе о системе права, которая внесла в головы юристов немало сумятицы. В статье был постулирован тезис о том, что система права существует объективно и задача состоит в том, чтобы познать присущие этой системе закономерности и действовать в соответствии с ними. В статье предложен замкнутый перечень отраслей права, которые в эту систему попали. Все остальные (в том числе трудовое право, семейное право, земельное право и многие другие) от этой системы были отлучены, им лишь отводилась роль подразделений системы законодательства. В отличие от отраслей права отрасли законодательства могут строиться субъективно в зависимости от целей и задач, которые ставят перед собой законодатель, ученый, правоприменитель и т. д.

Напомним, что еще за десять лет до появления статьи М. Д. Шаргородского и О. С. Иоффе в монографии В. К. Райхера «Общественно-исторические типы страхования» был предложен иной взгляд на систему права. Он сводился к тому, что в системе права существует два типа отраслей права – основные и комплексные. Основные отрасли состоят из норм однородной юридической принадлежности, комплексные отрасли – из норм, заимствованных из основных отраслей права. К числу основных отраслей права автор относил гражданское право, комплексных – страховое право, изучению которого и посвящена его монография[104]. Страховое право состоит из норм не только гражданского права, но и таких отраслей права, как государственное, административное, процессуальное и ряда других. В то же время автор настоятельно подчеркивал, что как основные, так и комплексные отрасли права существуют в системе права. В более поздних работах В. К. Райхер отмечал, что система права представляет собой единство субъективного и объективного и что процесс формирования системы права ни в одной из известных истории права и современности правовых систем не мог и не может считаться завершенным[105].

Автор этих строк в статье, опубликованной в 1957 г., некритически воспринял тезис М. Д. Шаргородского и О. С. Иоффе о том, что система права, в отличие от его систематики или систематизации, существует объективно и что систему права невозможно ни создать, ни построить, ее можно только познать. В то же время вслед за В. К. Райхером я признал существование как основных, так и комплексных отраслей права. Но если наличие основных отраслей права я признавал в системе права, то комплексных – не в системе права, но лишь в системе законодательства, в системе научных знаний, учебных дисциплин и т. д., то есть как продукт систематизации источников права, которая может проводиться в самых различных целях: законотворческих, познавательных, правоприменительных и иных.

Спустя пятьдесят с лишним лет вынужден признать, что при таком подходе к системе права и систематизации права оказался в известной мере между двух стульев, попытавшись «случить» две несовместимые концепции: одну, которая подходит к системе права как явлению сугубо объективному, другую, которая признает, что система права многомерна и рукотворна, что она, как и само право, исторически изменчива, что мы должны не только считаться с присущими ей закономерностями, но и стремиться к ее совершенствованию с учетом поставленных целей и задач.

В статье М. Д. Шаргородского и О. С. Иоффе, по существу, в качестве предпосылки (прямо и неназванной) витала идея о необходимости различения публичного и частного права, хотя последовательно она не была проведена (авторы, например, различали государственное и административное право, хотя обе эти отрасли права тяготеют к публичному праву). К тому же в статье, по существу, проигнорирован принцип историзма. Известно, в частности, что далеко не все системы права исходят из деления права на публичное и частное. Такое деление не признавало право периода Средневековья, которое покоилось на сословно-корпоративном принципе, оно не закреплено ни в мусульманском праве, ни в англосаксонском праве. Да и в римском праве оно было впервые озвучено в трудах классических юристов, появившихся, по крайней мере, через пять веков после Законов XII таблиц. Многие правовые системы в современном мире воплощают положения из несовместимых на первый взгляд правовых систем, сложившихся в далеко отстоящие друг от друга исторические эпохи. Типичный тому пример – гражданское законодательство близкого многим из нас Израиля, в числе источников которого законодательные акты, принятые еще до образования самого государства Израиль. До настоящего времени действует ряд ордонансов, принятых, когда Палестина находилась под британским мандатом, а некоторые законы, хотя и с изменениями, сохранились со времен Османской империи. Наряду с этим важным источником гражданского права Израиля являются религиозные законы, особенно в сфере, регулирующей брачно-семейные отношения.

В настоящее время мои взгляды на соотношение права и законодательства, систему права и систему законодательства сводятся к следующему. Система права, как и система законодательства, многомерна и рукотворна. В системе права существуют первичные, вторичные, третичные и прочие правовые образования. Нет никаких оснований для противопоставления системы права и системы законодательства. Такое противопоставление ведет к подмене права правосознанием, еще не получившим санкции законодательной власти, призывам руководствоваться принципами права, пренебрегая законом, который вроде бы устарел, хотя и никем не отменен, наделению судебных органов несвойственными им (в континентальной системе права) правотворческими функциями, расшатыванию принципа разделения властей, а в конечном счете – к произволу.

Не приходится говорить о полной юридической однородности ни одной отрасли права. Комплексность в той или иной степени присуща каждой из них. В ходе работ по совершенствованию любой отрасли права не нужно стремиться к ее стерильной чистоте – эта цель недостижима. Ее невозможно достигнуть и применительно к гражданскому праву, поскольку открытым остается вопрос, как гражданское право соотносится с частным. В последнее время попытки разобраться в нем предприняли Е. А. Суханов и Н. Д. Егоров – первый в учебнике гражданского права, второй – в статье, специально посвященной понятию гражданского права. Эти попытки не увенчались успехом, поскольку оба автора в конечном счете не ставят знака равенства между частным и гражданским правом. В состав частного права они включают не только гражданское право, по-видимому, в качестве ведущего его подразделения, но и такие подразделения, как семейное, трудовое, жилищное право, право по охране и использованию природных ресурсов и ряд других, комплексный характер которых не вызывает сомнений. Разумеется, они включают их в состав частного права не целиком, а лишь в цивилистической части, но тогда между частным и гражданским правом нужно поставить знак равенства и различать их незачем. Именно так и поступает М. И. Брагинский, позиция которого более последовательна. По существу же вся троица (М. И. Брагинский, Н. Д. Егоров, Е. А. Суханов) склоняется к тому, что универсальным является деление права на публичное и частное, а все остальное – от лукавого. Эту позицию в предвоенной дискуссии о системе права отстаивал С. Н. Братусь, который, однако, впоследствии от нее отказался[106]. Но и эта позиция уязвима, поскольку этой дихотомии придерживаются далеко не все системы права, причем не только в истории, но и современности.

Гораздо большее значение как при познании системы права, так и при переводе основных положений различных отраслей права на язык правовых норм мы придаем установлению применительно к каждой отрасли законодательства той меры соотношения норм публичного и частного права, которая была бы для нее оптимальной. Иными словами, магистральный путь совершенствования гражданского и смежных с ним отраслей законодательства должен состоять не в разобщении норм публичного и частного права, а в их стыковке, с тем чтобы они действовали в одной упряжке, а не схлестывались друг с другом.

Но ведь именно к этому и призывали «чистых» цивилистов В. В. Лаптев и его сторонники. Сбои в ходе работ по кодификации гражданского законодательства, которые становятся все более ощутимыми и отрицательно сказываются на качестве этих работ, во многом объясняются тем, что эти призывы своевременно услышаны не были.

Другая причина состоит в том, что в ходе кодификационных работ крайне важно не допускать забегания вперед, не тешить себя иллюзиями, будто у нас уже сложились зрелые, вполне цивилизованные рыночные отношения[107]. Мы слишком дорого заплатили за эти иллюзии в ходе проведения гайдаровских реформ, которые строились на том, что рынок все расставит по своим местам и что влияние государства на экономику должно быть резко ограничено.

К сожалению, под несомненным влиянием этих идей оказались и разработчики ныне действующего Гражданского кодекса, особенно первой и второй его частей. Нет необходимости доказывать, что эти установки, как и проводившиеся на их основе реформы, с треском провалились. Весь мировой опыт, в том числе и отечественный, свидетельствует о том, что воздействие государства на экономику, особенно в нынешних условиях, должно быть резко усилено.

Так уж случилось, что основная нагрузка по нынешнему совершенствованию гражданского законодательства выпала на долю тех, кто в свое время внес ощутимый вклад в подготовку действующего Гражданского кодекса, от которого они и сами, если судить по многочисленным объяснительным запискам, далеко не в восторге.

Крайне важно, чтобы наши, теперь уже далеко не молодые капитаны наконец осознали, что нельзя дважды наступать на одни и те же грабли и ставить телегу впереди лошади. Иными словами, не нужно чрезмерно забегать вперед и моделировать законы в расчете на отношения, которых еще нет, а предпосылки ближайшего их появления туманны[108]. Кроме того, нужно осознать, что магистральный путь развития нашего законодательства – это путь стыковки норм публичного и частного права, а не путь их разобщения.

Но ведь именно таким путем и предлагали двигаться В. В. Лаптев, В. К. Мамутов и их сторонники. Еще раз обратим внимание на то, что позиции хозяйственников и чистых цивилистов значительно ближе, чем это может показаться на первый взгляд. Вспомним труды А. В. Венедиктова о собственности и юридических лицах, С. Н. Братуся – о юридических лицах, М. М. Агаркова, И. Б. Новицкого и М. И. Брагинского – об обязательствах, В. К. Райхера – о договорной дисциплине, P. O. Халфиной – о договоре, О. С. Иоффе – о соотношении плана и договора и многих других цивилистов. Легко можно убедиться в том, что в этих трудах публично-правовая составляющая выступает на равных с частноправовой, а то и превалирует над ней. Дело за тем, чтобы положения, обоснованные в этих трудах (разумеется, с учетом нынешних реалий), закрепить в виде правовых установлений, в том числе на уровне кодифицированных законодательных актов. На этих путях и должно происходить сближение цивилистического и хозяйственно-правового направлений в юридической науке, преподавании и законотворчестве.

Отметим, что расширение предмета гражданского права за счет включения в него корпоративных отношений, как бы их ни трактовать, является откликом законодателя на рекомендации юридической науки. В их числе не только усилия Е. А. Суханова, который многократно ратовал за то, чтобы указанные отношения на законодательном уровне были включены в предмет гражданского права, но также идеи О. А. Красавчикова о необходимости включения в этот предмет организационных отношений по горизонтали. На законодателя, с нашей точки зрения, повлияла и позиция В. В. Лаптева, который в предмет хозяйственного (предпринимательского) права включал отношения не только по горизонтали, но и по вертикали[109]. Корпоративные отношения, как, впрочем, и предпринимательские отношения, которые и ранее признавались предметом гражданского права, могут складываться и существовать не только по горизонтали, но и по вертикали.

После краткого экскурса в историю и нынешнее состояние гражданского и хозяйственного законодательства вернемся к 1970 г., когда я находился на пороге защиты докторской диссертации, посвященной кодификации гражданского законодательства. В качестве официальных оппонентов по диссертации выступали С. С. Алексеев, С. Н. Братусь и В. В. Лаптев. К сожалению, ни одного из них уже нет в живых. С каждым из оппонентов у меня были существенные разногласия. Да и между ними не было единодушия. Если С. С. Алексеев и С. Н. Братусь находились в цивилистическом лагере, то В. В. Лаптев – в хозяйственно-правовом. От С. Н. Братуся я получил шутливое стихотворное послание:

Да, знают все, что Вы – Толстой,

Но ум Ваш – тонкий ум юриста,

Примите мой совет простой,

Останьтесь чистым цивилистом.

Мои взгляды подвергли нешуточному обстрелу все три оппонента. Я как мог отстреливался. Благодарен им за то, что они вели полемику как со мной, так и между собой корректно и, несмотря на замечания, изложенные в многочисленных отзывах, сочли возможным, насколько я могу судить, оценить диссертацию в целом положительно.

Заметной вехой в моих отношениях с В. В. Лаптевым, которые постепенно перерастали в дружбу старшего – Лаптева с младшим – мной (не только по возрасту, но и по иным показателям), стало его участие в подготовке к опубликованию рукописи «Проблемы совершенствования гражданского и хозяйственного законодательства» (1975). Ее рецензентами были С. Н. Братусь, В. В. Лаптев и В. А. Мусин. Все трое, хотя и с разной степенью тональности, оценили рукопись положительно. Она прошла редактирование (в том числе и техническое) и была сдана в набор, но я рукопись забрал, так как считал невозможным ее опубликование вследствие грядущих изменений в законодательстве, которые казались тогда довольно близкими. Здесь я ошибся. В. В. не раз сетовал на то, что рукопись осталась неопубликованной.

По мере укрепления наших дружеских отношений я нередко бывал в уникальной семье Лаптевых, которая, хотя и не чуралась новых веяний, но по своей интеллигентности, такту, порядочности, скромности, истинно русскому гостеприимству олицетворяла кусочек старого мира, уцелевший в страшное время, выпавшее на нашу долю.

Дружеские отношения с В. В. Лаптевым и его семьей запечатлены в стихотворных строках.

Худой, замызганный, безродный,

Плыл без руля и без ветрил

И вдруг источник полноводный

Я море Лаптевых открыл.

К нему припал я в изумленьи

И ощутил, что Русь жива.

Так славься недругам в отмщенье

Друзьям в усладу и спасенье

Владимир Лаптев – будь всегда!

Концовку менять не нужно, ибо Лаптев всегда с нами.

Только после кончины В. В. из воспоминаний и фильма о нем я узнал, какие испытания он с честью вынес в годы Отечественной войны. Тяжело раненого в сражении на Курской дуге, его случайно заметили санитары среди тех, кого уже не было в живых. Длительное время находился на излечении в госпитале. В послевоенные годы – учеба в Институте внешней торговли, скудное существование, нелегкий труд в управлении государственным имуществом за границей, обучение в аспирантуре под руководством видного ученого и педагога Д. М. Генкина. Ответственная работа в журнале «Советское государство и право», более чем полувековое служение – в самом высоком смысле слова – в Институте государства и права АН СССР (ныне – РАН), государственное и общественное признание, воплощенное в присвоении степеней и званий, множестве наград, избрании действительным членом РАН.

Но, пожалуй, самый главный памятник ему – это сотни научных трудов, имеющих непреходящее значение, прошедших испытание на прочность, множество учеников, которые в Российской Федерации, в странах ближнего и дальнего зарубежья продолжают дело своего учителя, верны его заветам и идеалам, стремятся к тому, чтобы в помыслах и свершениях быть его достойными.

Владимир Викторович Лаптев многого достиг благодаря своему таланту, редким душевным качествам, беззаветной преданности Родине, которой он служил, не жалея ни сил, ни самой жизни. В немалой степени он обязан этим своему ангелу-хранителю, верной спутнице безупречно прожитой совместной жизни Майе Алексеевне Лаптевой. Майя Алексеевна, статная русская женщина из рода Нарышкиных, была украшением и опорой семьи. Глубокообразованный человек, она пользовалась любовью и уважением коллективов, в которых успешно работала, и могла бы сделать большую карьеру. Однако она пожертвовала ею ради семьи, создав мужу все условия для плодотворной деятельности и посвятив себя воспитанию детей и внуков. Все они платили ей за это безграничной любовью. Владимир Викторович ее обожал. После кончины Майи Алексеевны он осиротел.

Вечная им память.

Потеря Владимира Викторовича Лаптева невосполнима. Глубока наша скорбь, но скорбь эта светла, поскольку Лаптев прожил наполненную до краев долгую жизнь, хотя и принадлежит к тому поколению юношей, из сотни которых с войны вернулись лишь единицы. А он не только вернулся, но и сохранил всю притягательность телесных и духовных сил, многократно ее приумножив. Он создал семью самой высокой пробы, члены которой продолжают его дело. Он оставил после себя обширное научное наследие, которое и сейчас востребовано и его еще предстоит сполна освоить и оценить. Опыт, приобретенный за последние десятилетия, в том числе и горький опыт, показал, что многие положения, которые с такой целеустремленностью и в то же время тактом отстаивал Лаптев, оказались куда более достоверными, нежели те, которые исповедовали и исповедуют его оппоненты, далеко не всегда разборчивые в средствах. Но лишь время окончательно расставит все по своим местам. Предоставим же беспристрастному суду времени это сделать.