21 июня 2011

– Лина, любимая моя! В этот святой день я делаю тебе два сомнительных подарка. Во-первых, мою фамилию. Прежде чем поставить подпись, ты должна узнать, что с сегодняшнего дня многие нахмурятся, услышав твою новую фамилию, если к ней не будет прилагаться фотография. Во-вторых, имей в виду, что я никогда не смогу залить с тобой за воротник глоток виски. Между нами двумя – только любовь и свежая вода. Возможно, кофе, чай и содовая. Обещаю, что все исправлю: твои мечты исполнятся, будут дома, сады, мебель, выезды.

Не уверен, что ты сорвала солидный куш, встретив меня. Тебе придется смириться с тем, что я не люблю всяческие религии, но могу уверовать в то, чего хочешь ты, особенно в тебя. Тебе известно, что в семь лет я подумал, будто Бог меня покинул, но в прошлом году он исправил свою ошибку. А вот Пречистая Дева всегда оставалась со мной. Ее имя – не Мириам, не Мария, а Натали. Она все время держала меня за руку. Верила в меня. Я всем в первую очередь обязан ей. Тебе – во вторую. Натали символизирует возрождение. Нат, все, что происходит сегодня, твоя заслуга.

Я хочу отдать должное моим родителям. Представляю, как мама говорит отцу там, наверху: «Какая же красавица жена нашего сына!» – и пропускает мимо ушей все сказанное мной выше, но не потому, что не хочет. Просто не может.

Я благодарен моим дорогим сестрам Зейе и Фатихе, гордости нашей северо-африканской семейки. Две умные головы компенсируют мою дурацкую башку. Им достался брат небольшого ума!

Спасибо всем, кто пришел, и тем, кого нет.

Хочу успокоить родителей Лины: не судите по внешности, я сделаю все, что в моей власти, чтобы Лина была счастлива. Если человек влюблен, как я, у него появляются суперсилы.

Лина, любимая, надеюсь, у нас родится малыш и он будет похож на тебя как две капли воды. Спасибо, что доверяешь мне, я не думал, что кто-нибудь вернет мне крылья, и, кстати, не знал, что они все еще у меня есть.

– Льес, любимый, я принимаю оба твоих подарка. И беру тебя – всего, целиком. И горжусь, что буду носить твою фамилию и смогу повсюду ею расписываться. Напишу ее на всех стенах всех домов Гёньона. А добрые люди будут говорить: «Снова эти арабы».

Надеюсь, мы заведем как минимум трех детей, и не имеет значения, на кого они будут похожи, лишь бы походили на нашу счастливую встречу и были светозарными, как ты, когда веришь в себя. И я не стану закладывать за воротник стаканчик виски, потому что хочу наслаждаться тобой на трезвую голову. Ты слишком хорош, чтобы искать чего-то в саду искусственных удовольствий. Я намерена наслаждаться тобой до конца дней и ночей и буду делать это с открытыми глазами. Я хочу тебя, как в тот понедельник, когда вы с Аньес вошли в мэрию Флюме, потому что понедельник теперь – мой любимый день. Спасибо Аньес за то, что согласилась быть моей свидетельницей. Я этого хотела, потому что сначала приняла тебя за жену Льеса, а ты – хвала Небесам! – ею не оказалась, а потом еще и упала в обморок в моем кабинете. Кое-кто спрашивал: «Лина, почему вы торопитесь пожениться?» Да потому, что Льес – моя очевидность. Так зачем терять время? Знайте: мы с Льесом превратимся в двух скрюченных старичков и не расстанемся до конца дней. У нас большие планы: вести простую жизнь здесь, в Бургундии. Я заметила, что некоторые местные уроженцы выговаривают «р» очень раскатисто, и обещаю научиться произносить его так же! Спасибо, что вы все рядом. Спасибо Зейе и Фатихе за радушный прием и доброжелательность. Я – единственный ребенок в семье и счастлива получить сразу двух сестер в дополнение к мужу. Спасибо тебе, Льес, любовь моя, за твою веру в меня: я не думала, что девчачьи крылышки можно починить.

– Именем закона объявляю месье Льеса Отмана Мансура и мадемуазель Лину Катрин Озьер соединенными узами брака. Можете поцеловать новобрачную.

Мы с Натали встаем, чтобы расписаться в книге актов гражданского состояния. Ноги подгибаются, тушь потекла. Проходя мимо счастливой пары, целуем обоих. Оба жутко красивые.

Ана садится к пианино и исполняет «Уходящего» Рашида Таха[73] вместе с двумя ударными и двумя струнными. Голос у певца почти такой же красивый, как у самого Рашида. Смешение гармоний отражает существо пары: Ана, по просьбе Лины, много дней тайно, вместе с друзьями, репетировала этот номер.

Гости поднимаются с мест, целуют и обнимают новобрачных. Фатиха, Зейя, Натали и родители Лины танцуют, образовав круг; Адель, ее дочери, Поль, Эрве, его сын, мы с Антуаном танцуем и хлопаем в ладоши. Льес и Лина присоединяются к нам. Мэрию мы покидаем не сразу. Лично мне хочется, чтобы это мгновение длилось вечно.

Погода сегодня прекрасная. Жизнь уподобилась веселому хороводу, почти романтической комедии. Новобрачная одета в белое и элегантностью соперничает с солнцем. Ее муж выглядит слегка ошеломленным, но улыбается людям и миру своей чудесной улыбкой.

Никогда не забуду слов, которые Льес сказал мне, вернувшись из Флюме, когда между ним и Линой еще ничего не было: «Когда кого-нибудь встречаешь, труднее всего рассказать ему о своем прошлом. Это обязательно, но никому не нравится. Потому-то у меня никогда ни с кем не было долгого романа – я не хотел исповедоваться. Но… кажется, с Линой я не расстанусь вовек».

Сесиль Обер, соседка с улицы Фреден, в числе приглашенных, она разговаривает с Аной. Моя дочь великолепна в изящном черном платье, большие светлые глаза накрашены. Свадьба празднуется в муниципальном клубе – Лина с Льесом сняли его для сотни своих гостей. По дороге туда Антуан касается моей руки, интересуется, «хорошо ли себя чувствуют мадам свидетельница».

Я спрашиваю Луи:

– Замечтался?

– Радуюсь за Льеса.

Сапожная мастерская на улице Пастера открыта. Луи не обязательно проходить мимо, чтобы подумать о Колетт, но я знаю, что у него всякий раз сжимается сердце.

– Колетт бы тоже порадовалась. Она очень любила Льеса.

– Точно.

Папин «Стейнвей» по-прежнему красуется на сцене, а вот табличка у входа, заказанная моей матерью, потускнела.

Мы мирно празднуем до вечера. Гости беседуют, знакомятся, едят стоя, двери распахнуты, курильщики ходят туда-сюда. Те, кто не курит, впрочем, тоже.

Я стою чуть в сторонке, вслушиваюсь в гул голосов и смех. Площадь де Голля напротив клуба погружена в темноту. Дважды там стоял шатер цирка Судковски. Воображаю, как две девочки, Бланш и Колетт, идут в школу по улице Сен-Пьер.

Мое уединение нарушает Фатиха. Я никогда не общалась с сестрами Льеса: старшая была слишком взрослой, чтобы снисходить до нас, младшей не интересовались мы.

– Льес открылся тебе насчет Шарпея?

Сказать, что я удивлена, значит, ничего не сказать. Раз Фатихе известно имя, значит, брат ей открылся. Она на восемь лет старше и была подростком, когда случилась беда. Я считала, что Льес так и не поделился с членами семьи, и очень удивилась его признанию: «Бог меня покинул».

– Да, когда я вернулась, чтобы вести дела тети. В юности я ни о чем понятия не имела.

Она задумывается, молчит несколько секунд.

– Когда родился мой сын Сохан, брат ликовал. Он был супердядюшкой. Заботился о мальчике, играл с ним, задаривал игрушками. Мы живем в Фонтенбло, виделись три-четыре раза в год, и это всегда становилось праздником. Но чем старше становился Сохан, тем страннее вел себя Льес. Звонил по несколько раз в день, спрашивал, как племянник, чем он занят, не уединяется ли слишком часто. Мне все это казалось бессмыслицей, я отвечала: «Господи, да зачем ему уединяться?» – «Ладно, но он не плачет, когда его ведут к няне? Что он делает, когда ты его забираешь?» Кончилось тем, что я перестала подходить к телефону. Как-то раз вечером мы ужинали с друзьями и разговор зашел о семье. Я пошутила на тему странного поведения младшего брата, проявляющего излишнее, даже навязчивое желание защитить моего сына, заявила, что считаю некоторые его вопросы чудными. Одна женщина, психотерапевт, слушала очень внимательно, перед уходом отозвала меня в сторонку и сказала, понизив голос, что мой брат, весьма вероятно, стал в детстве жертвой сексуальной агрессии, а его нынешнее поведение – перенос своего тогдашнего ужаса на страх за племянника. Отсюда и навязчивое поведение. Я не захотела поверить. «Это» не могло произойти с такой семьей, как наша. Я тогда и правда так думала. И никогда не заговаривала об этом с Льесом. Из стыда или боязни смутить его.

Фатиха достает из кармана пачку сигарет. Протягивает мне. Я вдруг понимаю, что это наш первый разговор. В юности мы пересекались, здоровались, но связующим звеном всегда был Льес. «Привет, как жизнь?» – «Хорошо, а у тебя все путем?»

– В прошлом году я случайно услышала разговор Натали и Льеса. Приехала в гости к родителям с Соханом. Было жарко, все окна стояли распахнутыми. Нат с братом вернулись из Ниццы после отпуска и зачем-то заскочили домой. Перед уходом Натали села в саду приласкать соседского кота, который все время «гостил» у нас. Я ясно слышала голоса. Натали сказала: «Помнишь собачку Шарпея?» Еще были слова «молодые, робкие, только мальчишки, ты…» Горячая речь Натали, адресованная моему младшему брату, подействовала на меня, как пулеметная очередь. Я прекрасно знала, о ком она говорит, проходила практику в информационном отделе завода. Руководил им он. Шарпей. Первой мыслью было: а подлец знал, что я старшая сестра мальчика, на которого он в том же году фактически напал как насильник? Ответ взорвал мозг, как разрывная пуля: конечно, знал… В Гёньоне не тридцать шесть Мансуров, а мы похожи. Я сообразила, что Нат с Льесом встретили мерзавца в Каннах. Я переполнилась ненавистью, как сказали бы мои кузены. Беспримесной, слепой, звериной ненавистью. Я утратила способность рассуждать здраво. Шарпей был клиентом моей авиакомпании, адрес и номер телефона я нашла за четверть секунды. Кстати, он никогда не прятался. Не пытался исчезнуть, несмотря на то что сотворил. Его фамилия даже была в телефонном справочнике. Просто свалил по-быстрому из Гёньона после события, о котором я толком ничего не знаю. Этого человека ни в чем не обвинили, его покой не потревожили… Но он не должен мирно умереть в собственной постели. Я – вегетарианка, ненавижу вид крови, голосовала за отмену смертной казни и левых. Всегда, кроме 2002 года, когда пришлось выбирать между Шираком и Ле Пеном. И все-таки я поклялась, что убью эту конченую мразь. Вот так мы и отказываемся от своих убеждений. Я вспоминала, как он стоял рядом, склонялся надо мной, указывая, какие цифры нужно ввести в компьютер, и как наяву почувствовала запах его одеколона, увидела манжету рубашки, рот, нос, общественное положение этой нераскаянной сволочи. В том самом году он изнасиловал моего семилетнего брата, которого я не сумела защитить. На следующей неделе я заказала билет до Ниццы, вознамерившись позвонить в дверь и проникнуть в квартиру. Убить и замаскировать убийство под самоубийство. Чем воспользоваться? Огнестрельным оружием? Лекарственным препаратом? Выбросить падаль из окна? Я не полетела и знаю одно: через несколько дней тело нашли у побережья Канн. И прикончила Шарпея не стажерка 1979 года. Я ужасно разозлилась, прочитав в газете статью о кончине негодяя. На фотографии он улыбался. Сняли, должно быть, на стадионе, вечером после матча, когда выиграла его любимая команда. Я часами изучала карту Канн и акватории и пришла к однозначному выводу: Шарпей не мог покончить с собой, оступиться там негде, лекарств никаких он не принимал, с утеса или моста не прыгал за неимением таковых. Разве что прилив унес его в открытое море, для июля это совершенно фантастическое предположение. Мне стало стыдно, Аньес! Стыдно за то, что я не взяла на себя грязную работу. Он в последний раз «сделал» всех нас, умерев без суда и следствия.

Она затаптывает каблуком окурок и поднимает его, чтобы не засорять пространство.

– Ну что, пойдем танцевать?

– А пойдем!

* * *

Зейя на три года моложе Льеса. Ему первому она улыбнулась после рождения. Нежный брат говорил ей: «Подожди, сейчас помогу тебе построить замок. Замерзла, моя птичка? Будут доставать в школе, скажешь мне, договорились?» Он всегда защищал ее от старшей сестры Фатихи – та вечно пыталась командовать.

Олицетворенное правосудие, Зейя стала адвокатом по уголовным делам и бралась за дела, которые общественное мнение считало заведомо проигрышными. Именно такие сильнее всего возбуждали ее азарт. Эта дочь эмигрантов как львица сражалась за лучшие оценки в школе и никогда не верила в фатум. В начале 2000-х она стала единственной женщиной в Маконе, выбравшей не гражданское, а уголовное право. Обвиняемые не доверяли женщинам-адвокатам, считая, что мужчины защитят их интересы лучше.

Она долго представляла интересы мелких мошенников и воришек как государственный адвокат, пока к ней не попало дело об обвинении в убийстве полицейского. Подсудимого оправдали за недостаточностью улик – Зейя выиграла благодаря блестяще разработанному плану и сумела посеять обоснованное сомнение в умах присяжных, которые предпочли не посылать потенциального невиновного за решетку. Три месяца спустя арестовали настоящего убийцу. С тех пор все хотели, чтобы их интересы представляла мэтр Мансур.

Зейя всегда стремилась защищать тех, кто не мог или не умел объясниться самостоятельно. Она не поняла, почему ее брат вдруг перестал играть в футбол, хотя был лучшим игроком и мог сделать блестящую спортивную карьеру. В ответ на ее вопрос он печально улыбнулся и произнес всего две фразы: «Я уеду. Ты получишь мою комнату…» Когда Льес ушел из родительского дома, Зейя сочла это своим личным поражением и много недель лила слезы.

В 2009-м она находилась в бывшей комнате Льеса и услышала, как он обсуждал с Натали неприятную встречу в Каннах. Зейя работала над документами, светя себе фонариком, чтобы не налетели комары. Она сразу поняла природу причиненного зла и решила, что он отдалился от родных, чтобы свободно предаваться предосудительным увлечениям.

Льес прошел по краю пропасти – не попал в полицию, он не хотел, чтобы его задержали с порошком, ведь алкоголь был легальным лекарством, за бутылку в тюрьму не сажают. Одно плохо – любое спиртное подпитывает печаль.

С годами Зейя смирилась с тем, что иногда по вечерам и в каждый уик-энд Льес являл собой жалкое зрелище, а по воскресеньям, обедая у родителей, выглядел просто ужасно.

Июльской ночью 2009 года Зейя сразу поняла, что речь идет о бывшем шефе сестры в заводской информационной службе. Она помнила этого человека, слышала мутные истории о его «привычках». У нее кровь в жилах застыла. Она не спала всю ночь. Представляла случившееся с братом. Невыносимое горе. Наутро, в воскресенье, она набрала 12, и в справочной службе ей дали адрес и телефон подонка в Каннах.

Она размышляла целый день. Пошла к брату. Он удивился, увидев ее на лестничной клетке.

– Привет, мэтр.

– Что делаешь?

– Еду купаться в Монсо к друзьям Нат, хочешь с нами?

– Нет, меня не будет несколько дней, пришла проститься.

– Куда собралась?

– Пока не знаю. Может, к морю… Хорошо было в Ницце?

– Суперски.

– Вот и решение.

Она обняла его чуть сильнее обычного и ушла, чувствуя спиной его взгляд. Теперь он держится, совсем не пьет, выглядит уверенным в себе и счастливым. Она долго думала, что у Натали и Льеса роман, потом надеялась, что он кого-нибудь встретит.

В понедельник вечером, в Каннах, когда бывший шеф информационной службы вышел из дома, Зейя сидела за рулем своей машины. «Что я тут делаю? Собираюсь поступить как мои подзащитные? Все, кого осуждает общество, да и я сама?» Она уже несколько часов подкарауливала Шарпея и, когда он появился, сразу узнала по манере держаться. Ее внезапно затошнило, пришлось приоткрыть дверцу, чтобы не заблевать салон, а когда она подняла голову, он был уже далеко. Проклятье! Зейя тронула машину с места и поехала следом, держась на расстоянии. Он дошел до мыса Круазетт и сел на террасе кафе.

Она знала это место, была здесь с подружкой три или четыре года назад. Может, больше, а может, меньше, с датами она не дружила.

Он кого-то ждал. Часто смотрел на часы. Ее машина была припаркована на противоположной стороне. Она разглядывала зевак, мужиков в шортах, девиц в коротких платьях. Машина муниципальной полиции остановилась рядом, и ее попросили уехать. Она очень хотела ответить: «Чем меня доставать, поговорите вон с тем типом, его никто ни разу не побеспокоил, он всегда переходит только на зеленый», – но сдержалась и подчинилась – ее не должны запомнить.

Она вышла из машины. Он все еще сидел за столом, что-то пил мелкими глотками из стакана. Ушел через час или два. Зейя потеряла представление о времени. Она пошла за ним. На уровне парковки, когда он вступил в зону тени, чтобы спуститься к морю, неизвестно откуда материализовалась машина и рванула прямо на него. Она успела спрятаться за фургон, но атакующая тачка остановилась в сантиметре от цели. Зейя сразу подумала о брате. Возможно, он вернулся за рулем «ситроена». 71 – Сона-и-Луара, это не совпадение. Лица водителя Зейя не разглядела. С чего бы Льесу останавливаться в последний момент, оставив перепуганного хищника одного? Сердце Зейи бухало в груди, сбиваясь с ритма. «Ситроен» исчез в ночи. Сестра жертвы и насильник были одни.

Она подошла решительным шагом. Мужчина еще не оправился от пережитого испуга. «Это ничто по сравнению с тем, что ты заставил пережить других. Для тебя они посторонние, для всех нас – братья!» Зейя вытащила из пляжной сумки утюг. Утюг своей матери. Она взяла его из дома, собираясь в Канны. Преступный умысел.

У него сделалось странное выражение лица, он сощурился, не понимая, откуда взялась незнакомка и что за предмет она держит. Удивление исказило черты лица. Как будто их нарисовал неумелый подражатель Пикассо.

– В семь лет мой брат обжег себя утюгом. Нас он убеждал, что это вышло случайно, но я знала правду.

Зейя ударила Шарпея в лицо. С невероятной силой. Раздался жуткий треск сломавшихся костей. Она никогда никого не била так внезапно и жестоко. Он упал на землю. В нескольких метрах от них что-то шептало море. Средиземное. Ее Средиземное море. Она дотащила тело до воды. Плюх! Забери его. Унеси его. Черная вода поглотила и тело, и орудие преступления. Мать Зейи будет повсюду искать свой утюг, удивляясь, куда он мог деться, кому понадобился. Через несколько часов начнется шторм, и море станет ее сообщником. Тело найдут далеко от берега.

Зейя видела, как брат нанес себе увечье. Ему было семь лет, ей – четыре. Она видела, как он приложил утюг к тощему бедру. В тот день на нем были синие футбольные трусы. Обезумевшие от боли черные глаза смотрели, как горячая железяка бесшумно вплавляется в плоть. Он не закричал – вопль издала она. Родители повезли сына в больницу, и по дороге Льес потерял сознание на заднем сиденье машины. Фатиха осталась с Зейей, которая не выдала секрет брата. Это не был несчастный случай. Самокалечение трудно понять, если тебе четыре года. Она приняла это за опасную, запрещенную игру. За глупость, которую совершил мальчишка.

Услышав разговор Нат и Льеса в саду, Зейя сразу вспомнила тот случай.

Льес поговорил с сестрами после встречи с Линой. Описал все муки, через которые он прошел, рассказал, как несколько раз лечился в Гарше, как спасся благодаря Натали и собственной внутренней силе, о которой не подозревал, и говорил так, словно Фатиха и Зейя были чужими и ничего о нем не знали. Он не мог позволить, чтобы подонок продолжил развращать детей. Он собирался жить дальше. Наконец-то.

Зейя ничего не рассказала о том, что произошло в Каннах. И не расскажет. Никогда. Никому. Но положит все силы на защиту невинных.