19 ноября 2010

Я впервые вхожу в этот дом. Обычно высаживаю дочь и уезжаю. Код 1925В. Я знаю, что он живет на последнем этаже. Они живут. Что вид из квартиры открывается несравненный. Мне рассказала Ана. Вхожу в лифт. Сердце колотится, это нормально. Не знаю, дома ли Пьер, но мне точно известно, что той, другой, нет, она снимается в Испании. Я не позвонила, чтобы предупредить о визите. На площадке девятого этажа две двери. На левой их имена. Ана, Одри, Пьер. Прочти я эти три слова месяц назад, упала бы замертво. Спасибо, Колетт.

Я звоню. Слышу шаги. Он открывает. Бросает незаметный взгляд мне за спину. Понимает, что я одна. Он в джинсах и черном свитере.

– Входи.

Вид красного пальто и цветастого шарфа на вешалке едва меня не останавливает. Какого дьявола меня принесло сюда, что я делаю среди их мебели, безделушек, фотографий, духов, ламп и люстр?

– Может, спустимся в кафе?

– Уверена?

– Да.

– Ладно.

Он берет пальто, и вот мы уже входим в лифт.

– Все в порядке? – спрашивает он.

– Да, конечно. Мы с Аной дослушали кассеты Колетт… Закончили вчера вечером.

– И как впечатление?

– Целая жизнь.

Другого ответа у меня нет. Жизнь. Как название романа Ги де Мопассана.

Мы молчим до самого кафе. Давно никуда не ходили вместе. В зале выбираем уголок без посетителей. Я заказываю двойной эспрессо, он – слабый кофе. Пьер смотрит на меня, ждет, что я начну.

– Я хотела спросить… О чем вы говорили с Колетт, когда перезванивались?

– Она – в основном о тебе. Расспрашивала меня. Хотела знать, как у тебя дела, чем ты занимаешься. Интересовалась твоими планами, спрашивала, улыбаешься ты или нет, хорошо ли выглядишь. Она допрашивала меня, как полицейский следователь.

– Серьезно?

– Более чем.

– Но я звонила ей каждую неделю… Она с таким же успехом могла задать вопросы мне.

– Колетт считала, что ты ее обманываешь из «гуманистических» побуждений.

– Да она всю жизнь скрывала от нас немыслимые вещи, как сотрудники больницы, прикрывающиеся милосердием, которого в них нет ни на грош! Колетт даже умерла, оставшись живой.

Пьер берет паузу. Подбирает слова.

– Я думаю, она что-то о тебе знала и боялась, что ты тоже узнаешь.

– Не сочиняй, Пьер!

– Больше я ничего не знаю, клянусь.

– Здоровьем Аны?

Он вздыхает.

– Здоровьем Аны.

Мы умолкаем. Он гладит столешницу подушечками пальцев и вдруг спрашивает, в порядке ли я.

– В полном.

– У меня до марта не будет съемок, и я могу уделить больше внимания Ане.

– Следующая неделя твоя, а я вернусь в Гёньон.

– Соскучилась по дружку?

Я краснею, как коллежанка.

– Хочу купить там дом.

– Зачем?

В его вопросе звучит агрессивная нотка. Мол, ты с ума сошла, мать?!

– Буду жить там часть года.

– Да зачем?!

– А почему нет?

– Значит, у вас с ним серьезно.

Знал бы он, как мне одиноко! Если бы ты только знал… Я возвращаюсь к интересующей меня теме, ради которой приехала в Сен-Поль:

– С чего ты взял, что Колетт не хотела, чтобы я что-то о себе узнала?

– Интуиция. Она все время спрашивала о тебе. Чем занята Аньес? Куда пошла Аньес? С кем разговаривает Аньес? Мне кажется, она не любила, когда ты была далеко. Говорила, что наши разговоры ее успокаивают… Ты ведь знаешь, как я любил Колетт.

– Конечно.

– Теперь мне кажется, она за тебя боялась. Особенно после смерти твоей мамы. Все началось после похорон Ханны.

– Что именно началось?

– Раньше я время от времени звонил ей сам, а после ухода Ханны она каждую неделю справлялась о тебе.

– Но почему ты мне ничего не говорил?

– Она попросила. Не хотела тебя тревожить.

– Согласись, это странно: мы разговаривали каждый вторник.

Пьер достает из кармана электронную сигарету, и глаза у меня делаются квадратные. Он затягивается и продолжает:

– Как-то раз она задала мне странный вопрос. Спросила, охраняется ли наша вилла… Я подумал – ой-ей, это уже паранойя.

– Пьер, ты знал, что она не умерла в 2007-м?

– Конечно, нет!

Он выглядит искренним. Я молчу. Мне нечего сказать. Пытаюсь вспомнить наши с Колетт разговоры времен Лос-Анджелеса.

– Хочешь выпить? – спрашивает Пьер.

– Закажи бутылку «Виттеля».

Он подзывает официанта по имени, поднимает руку, здоровается с двумя незнакомыми мне людьми, они ему улыбаются. Он здоровается с незнакомцами, такова плата за известность. Он очень хорош! Я что, обречена до конца дней любоваться бывшим мужем?

– На что ты смотришь? – спрашивает он.

– На тебя. Я смотрю на тебя. Ана на нас не похожа. А на моего отца – да.

Он улыбается.

– Она говорила тебе, что хочет учиться в консерватории, как он?

– А как же! Я пока не оглохла, несмотря на возраст. Она часами сидит за инструментом, как папа.

– Давай сменим тему. Как поживает сценарий об истории твоей матери?

– Работа близится к концу.

Пьер не скрывает любопытства. Ведет себя как раньше, когда мы были вместе и он ждал рассказа о следующем фильме, в котором будет играть главную роль.

– Ты описываешь всю жизнь Ханны?

– До встречи с моим отцом. Она – самое безумное событие в отношениях моих родителей.

– Кто будет играть меня?

Я опускаю глаза.

– Никто.

– …

– Я не буду снимать это кино, Пьер. Ни это, ни какое-то другое. Я ухожу из профессии.

– …

– Я допишу сценарий и сделаю из него роман. Только так я могу сейчас самовыразиться. Буду учиться писать, как училась стоять за камерой. Закончив историю, как путешествие, я превращу каждую сцену в главу, сохранив ситуации и диалоги.

– Станешь романисткой?

– Попробую.

– У тебя получится.

– Надеюсь.

– Конечно.

– …

– Из-за меня?

– Что именно?

– Бросаешь съемки.

– Из-за жизни. И прошедшего времени. Хочу путешествовать, работать в разных местах и описывать их. У меня куча идей.

Он растерян. Вот-вот заплачет. Странно. Пьер умеет сдерживать эмоции – в жизни, не перед камерой, когда играет другого человека и другую судьбу.

– Я должен тебе кое-что сообщить, – едва слышно произносит он.

– …

– Пообещай ничего не говорить Ане. Я хочу… сам…

– Обещаю.

Я вцепляюсь в банкетку и жду сенсационной новости.

– Я снова стану отцом. Одри беременна.