Апрель 2000

Встретившись с Бланш на «Стад де Франс», Колетт сразу подумала об отце Обри, орга́не, на котором в детстве играл Жан, лотерейном доме, Эме, Боге и синих башмаках, благодаря которым подруга сумела до нее добраться. Они шли, плечо к плечу, а собачка бежала между ними. Дождь кончился. Два тонких силуэта плыли мимо фонарей. Они выбрали маленький отель в Сен-Дени, но сначала зашли в бакалею купить еды и шампанского. Когда продавец попросил уточнить какое, они не знали, что ответить. В последний раз Колетт покупала «шипучку» на восемнадцатилетие Эме, поэтому выбрала Бланш.

Перед тем как чокнуться пластиковыми стаканчиками, Бланш обмакнула кончик пальца в шампанское и помазала за ухом Колетт. «На удачу, – пояснила она. – Клиенты часто так делают в кабаре». Они отпраздновали победу футбольной команды Гёньона и успешное бегство Бланш, потом уложили Ланселота на кровать между собой, и Бланш все рассказала моей тете. Даже об окровавленном свитере в мусорном пакете. Колетт слушала, затаив дыхание, смотрела в потолок и почесывала густую шерсть песика.

– А ты что делала все это время? – спросила Бланш. – Мы не виделись двадцать восемь лет, но я думала о тебе днем и ночью.

Колетт сделала глубокий вдох и начала рассказывать.

– Мать умерла за пять лет до Жана. Я могла бы описать тебе массу событий и людей, заставлявших меня горевать и радоваться, но смерть этой женщины свела меня с ума. Я заходила к ней в полдень, прежде чем открыть мастерскую. Приносила фрукты, чистое белье, газеты. Она смотрела на меня – молча, а в глазах плескалась ненависть – и мысленно кляла за то, что я не умерла вместо ее любимой Даниэли. С годами ее ненависть только усиливалась. Когда маркиз слетел с катушек, она навещала его в роскошном хосписе, кормила, ругалась с сестрами, если те опаздывали с лекарствами. Это длилось несколько лет. Они жили как супруги, спящие в разных спальнях. Когда Сенешаля не стало, она замкнулась в безмолвном гневе на меня и весь мир. Я предлагала найти ей маленькую квартиру. «Чтобы ты явилась и отравила меня?» – такими были ее последние слова! Два месяца спустя она выбросилась с шестого этажа. Этот прыжок добил меня. Я не могла встать и все время плакала, в голову лезли ужасные мысли. Мне хотелось со всем этим покончить. Луи и мой брат не знали, как поступить. Доктор определил меня в психушку. Правда-правда. Мне делали уколы и всякие процедуры. Мастерская не работала… Когда умирают родители – добрые или злые, нежные или жестокие, – это причиняет ужасную боль. Со мной не случалось ничего страшнее смерти матери. Сводя счеты с жизнью, она пыталась добить меня, нанести, так сказать, «удар милосердия», словно поклялась, что я ее не переживу! Мать всю жизнь терпеть меня не могла и заразила чувством вины, когда убили Даниэль. Убил не кто-нибудь, а человек, которого она почитала, которому служила до самого конца, как рабыня. Ее дитя лишил жизни он, а расплачивалась за эту несправедливость я… Но однажды солнце снова осветило мой мозг. Я начала есть – с удовольствием, слушала музыку Жана, ходила на футбол.

Бланш взяла Колетт за руку, и они уснули в одной кровати. Бланш снился Судоро, он повсюду искал ее, как безумный. В воскресенье утром их разбудил Ланселот. Они вывели его на прогулку, потом позавтракали в кафе. «Что подать госпожам фотокопиям?» – спросил официант. Они не поняли, что он пошутил насчет их сходства. Бланш вздрагивала при малейшем звуке, ей было трудно дышать.

Назавтра они уехали поездом в Лион. Колетт никогда не спускалась в метро, не то что Бланш. Они напоминали сестер, разлученных сразу после рождения. Одна выглядела сметливой и шустрой, другая – боязливой. Добравшись до Аннеси, Бланш сразу отправилась в комиссариат. Колетт и Ланселот ждали ее на берегу озера. Она решила, что оно напоминает море. Погода в тот день была отличная, весеннее солнце прогревало улицы и отражалось в воде. Колетт покинула Гёньон в субботу, и никто понятия не имел, куда она подевалась.

Бланш назвалась и сообщила о нападении, заявила, что располагает доказательствами. С ней общался инспектор Перре, вполне любезный человек. Бланш отдала ему пакет со свитером и сказала, что кровь на нем наверняка принадлежит Мари Роман, ее матери, на которую 30 декабря 1999 года напал в Аннеси Левгени Судковски, проживавший в Лионе 3, на авеню Маршала Саксонского, 54, на пятом этаже, дверь слева. На вопрос полицейского: «Где я смогу вас найти?» – она ответила, что свяжется с ним сама. «Я вам позвоню. С сегодняшнего дня меня не существует. Этот человек – мой родитель и будет повсюду меня искать, чтобы… наказать».

– Мы можем защитить вас, мадам.

– От него меня никто не защитит.

– Вы должны доверять полиции.

– Я никому не доверяю. Только Колетт.

– Кто такая Колетт?

– Моя единственная подруга.

Бланш попросила инспектора проводить ее в медицинское учреждение, где тайно содержалась ее мать. Она хотела увидеть ее один раз перед тем, как уехать.

– Мне скоро исполнится пятьдесят четыре года, а я ее совсем не помню. Левгени Судковски всегда утверждал, что она умерла. Нас разлучили, когда мне было два года.

Инспектор пообещал все разузнать и назначил встречу в комиссариате на девять часов следующего утра.

Бланш вернулась к Колетт. Они съели по сэндвичу, сидя у воды.

– Ты умеешь плавать?

– Да, Блэз меня научил.

– Тот парень из старшего класса, который всегда защищал тебя в школе!

Они переночевали в маленьком гостевом доме на окраине города. Утром позавтракали – Колетт впервые попробовала савойское фондю[59]. Долго гуляли и через два дня фантастического покоя и счастья решили, что больше не расстанутся. Люди часто говорят о том, кого любят: «С ним я бы поехал в отпуск…» Невозможно объяснить, почему люди сближаются. За два дня в Аннеси Колетт решила, что продаст сапожную мастерскую и надолго «отправится в отпуск» с Бланш.