31 октября 2010

Его любовница не страдала. Даже ойкнуть не успела. Он нанес ей смертельный удар по затылку, съев жаркое. Никогда не любил крови и дождался, когда она уберет кухню и помоет посуду. Безупречно чистое помещение никогда не вызывает подозрений. И люминол не помогает. Хватило одного удара бейсбольной битой, которую Матильда в юности привезла из Америки. Она тогда влюбилась в Тима Хэтеуэя, и он подписал эту биту черным фломастером. Вспоминая своего янки, женщина всегда немножко плакала, но биту «сослала» в подвал – на полку рядом с банками варенья.

Он не без труда дотащил тяжелое тело до морозилки от Дарти, очень удобной, с откидной крышкой. Матильда отлично устроилась на коробках эскимо и лотках замороженных продуктов. Бланш близко, до нее рукой подать! Он вернется в Валанс через два дня и очистит дом прежде, чем кто-нибудь заметит исчезновение Матильды.

Очень удобно, что у нее не осталось детей. Замужем она была один раз, развелась давно. В Гёньон он приехал в конце дня, на улице давно стемнело. Оставив машину у ворот кладбища, он перепрыгнул через ограду – тело бывшего циркового силача сохранило гибкость благодаря ежедневным занятиям гимнастикой. Он несколько часов бродил по аллеям, пока батарейки фонарика не начали садиться, и уже было решил вернуться на следующий день, когда увидел могилу Колетт Септамбр. И почти сразу все понял. В могиле наверняка лежит Бланш. Журналистка, написавшая статью, не соврала. Все лезвия вытатуированных на теле ножей вонзились в его плоть, и ему пришлось сесть на землю.

Она мертва. Иначе кто бы поставил на могильную плиту пару ботинок в качестве символа вместо таблички? Ботинки его дочери. Она носила их, когда исчезла. А может, это обманка? Ловушка? Нет, исключено.

Завтра он вернется и достанет тело, чтобы прикоснуться последний раз. Даже мертвую, уже разложившуюся, он должен прикончить собственноручно. Он дал клятву, когда она сдала его легавым. Он сел в «твинго», купил на Церковной площади пиццу, съел ее в машине рядом со старым складом и задремал, совершенно опустошенный. Она мертва.

Следующим утром он купил на строительном рынке полиспаст[57], немножко еды и вернулся на кладбище. Он понимал, что не сможет начать при свете дня, но хотел еще раз увидеть ботинки. И тут его надежды рухнули: вокруг было полно народу. Треклятый День всех святых! У ограды стояли на посту два жандарма. Видел его кто-нибудь накануне или нет? Ответа на этот вопрос он не знал, предпочел побыстрее убраться и снова остановился на Церковной площади. Это же надо, чтобы так не повезло! Ему захотелось кого-нибудь избить, чтобы выпустить пар. Старость ничуть не смягчила его бешеный норов.

Из церкви после мессы выходили прихожане, он смотрел на них и не видел, решая, что сделать, и тут она появилась в нескольких метрах от него – вошла вместе с кем-то в бар. Его взгляд был прикован только к ней. К женщине в черном пальто с небрежно убранными волосами. Ее лицо, ее взгляд. Она махнула рукой, как будто отгоняла то ли пылинку, то ли какую-то мысль.

Неизвестное ощущение. В душу летящими стрелами проникли тепло и свет. Он никогда не переживал такого взрыва чувств. Судковски знал, что у него каменное сердце. Он никогда никого не любил. Начиная с себя самого. Напрочь лишенный способности сочувствовать, он жил в тени, во тьме своей души. Он не помнил, чтобы плакал хоть раз после смерти матери. Зачем лить слезы, если их не вытирает ваша мать? Он не смеялся в голос. Никогда. Счастье было чуждо, радость так и не встретилась ему на жизненном пути. Иногда он получал удовольствие от секса. Накануне, узнав о смерти дочери, он испытал лишь горечь и сожаление, что не вырвал из нее жизнь собственными руками. За то, что покинула его, бросила, отдала на съедение! И умерла молодой. Он отрекся от нее, взрастил в душе безграничную ненависть, но, когда заметил женщину на тротуаре на противоположной стороне улицы, нечто неведомое раскололо защитный панцирь. Все всплыло на поверхность, как грязная пена в засорившейся раковине.

Он ждал, вцепившись в руль, сидел и ждал, когда женщина снова появится, а когда она вышла из бистро, испытал те же чувства. Его кожа словно бы плавилась, как воск от огня. Она села в старую машину, сосредоточенная, погруженная в свои мысли.

Он минут пять ехал следом, сохраняя дистанцию, потом она остановилась на улице, застроенной частными домами, вошла, а через полчаса вышла с дорожной сумкой на плече. Какой-то тип подгреб к ней, и она вернулась внутрь, чтобы тут же появиться на тротуаре со старым чемоданом.

Он решил дождаться ночи. Сидел и размышлял, как другие читают, смотрят телевизор, гуляют, слушают музыку, если выдается свободное время. Кто эта женщина? Как ее имя? Он понял, почему она так на него действует, но не знал, как может чувствовать «подобное». Судковски не носит панциря, он сам и есть панцирь, но ему захотелось плакать, когда ее машина скрылась в конце улицы. Немыслимо! Особенно для такого, как он. Скоро он получит ответ.

К восьми вечера улицы опустели. Почти все ставни закрылись. Он проник в сад. Бросил несколько камешков в окна, проверяя, есть ли кто внутри. Женщина не заперла входную дверь, так что ломиться силой не пришлось. Он вошел, светя фонариком, заглянул во все комнаты. Почты на имя хозяев не обнаружил, понюхал одежду в гардеробе. Все вещи, кроме черно-зеленого пальто, были стариковскими. Его изумил вид надувного матраса на полу, прикрытого простынями. Рядом валялись брюки, пуловер и сценарий Аньес Септамбр «Ханна Рубен» с пометками. Она зачеркнула фамилию «Дюген». Почему? Аньес Дюген.

В статье Натали Гранжан упоминалась эта женщина, племянница Колетт Септамбр. Дочь пианиста, снимающая кино. Это она.

По-видимому, он находился в доме Колетт Септамбр. Кусочки мозаики постепенно складывались в общую картину. Теперь понятно, откуда здесь подшивки France Football и все эти тетради с газетными вырезками. Он снова обошел комнаты, тщательно все обыскал, но не нашел ни малейшего следа Бланш. В последний момент заметил коробку с фотографиями. Женщина-киношница – в разном возрасте.

Он ни разу в жизни не был в кино. Не сидел в зале перед большим экраном, наблюдая придуманную жизнь героев. Кино всегда было главным конкурентом цирка. Кинотеатры становились все грандиознее, а цирки усыхали, шапито нищали и исчезали. Дошло до того, что в цирках не стало животных – под тем предлогом, что они там несчастны. Хрень! Животные от века служили людям и должны продолжать это делать!

Зачем она поселилась в доме тетки? Что она знает о Бланш? Почему не заперла дверь? Кто-то должен прийти? Он встал коленями на матрас, понюхал наволочку, и ощущение вернулось и было еще резче и сильнее. Знакомый аромат, запах забытого воспоминания. Как это возможно? Чувства сгорели в пламени в его четыре года.

Он долго оставался в доме, рассматривал фотографии, шарил по ящикам, в шкафу, листал собрания вырезок, вытряхнул и изучил помойку, где нашел только пустую бутылку из-под виски. Есть ли в жизни Аньес мужчина? Он должен снова ее увидеть. Услышать голос. Интернет он оставит на потом. Если она снимала фильмы, там найдутся ее изображения. Перед уходом он позвонил с городского телефона на свой мобильный, чтобы записался номер, потом повязал на шею шарф Аньес. Впервые в жизни совершил странный поступок, который сразу выбил его из колеи. Не смог расстаться с фотографиями и унес коробку с собой.

Судковски сразу покинул город и направился в Валанс, решив, что вернется через несколько дней, чтобы выкопать Бланш и попытаться понять, кто такая Аньес Дюген и откуда она взялась. Но сначала вычистит дом, прежде чем тело Матильды обнаружат в морозилке.