11 ноября 2010

– Алло! – отвечает мужской голос.

– Кто говорит?

– Что, простите?

– Кто вы?

– Это вы мне звоните, мадам.

– Вы один из тех, кто в последние годы регулярно звонил моей тете Колетт Септамбр.

Пауза.

– Вы – Аньес Септамбр?

Меня тысячу лет никто так не называл. Аньес Дюген – эти имя и фамилия прилипли ко мне, как марка мыла или стирального порошка.

– …

– Примите мои соболезнования. Давайте встретимся, я у себя. Вы знаете мой дом.

– Ваш дом.

– Лотерейный дом.

Руки у Антуана Эте в смазке, под ногтями грязь, темные с проседью волосы растрепаны. Он в потертых джинсах и застегнутом на три пуговицы синем свитере. На две – одна оторвана. От него хорошо пахнет, и я, не удержавшись, спрашиваю чем, даже не поздоровавшись. Это так неуместно, что он растерянно бормочет: «Диором». Моя машина интересует его явно больше меня самой. Он обходит вокруг Mehari.

– Она принадлежит Льесу?

– Вы знакомы с Льесом?

Он улыбается так мило, что освещается все лицо. Глаза у хозяина дома глубокого черного цвета.

– Да, мы приятели. Машину ему продал я. Идемте выпьем кофе.

* * *

1964

Жан входит в дом. Отец Обри, Колетт и Блэз ждут снаружи. Месье и мадам Эте счастливы показать ему обстановку. Жан вежливо улыбается, ведь именно этому дому он обязан своей счастливой судьбой. Он не изображает восхищения при виде новенькой мебели – просто не умеет, а думает о партитурах, отделяющих его от мира.

Жан приехал в Гёньон, чтобы провести праздники с Колетт, повидаться с матерью и нанести визит маркизе де Сенешаль.

Он впервые покинул Лион и Левитанов и прячет руки в карманах, чтобы окружающие не заметили, как нервно вздрагивают его пальцы. На вопросы об учебе отвечает односложно «да» или «нет», ничего не рассказывает о вступительном конкурсе в консерваторию.

Два месяца назад Давид Левитан открыл заветный ящик, сказал: «Ты готов» – и протянул ему заветные ноты.

Он оказался прав. Во всем. Жан никогда раньше не чувствовал такой легкости за роялем и напоминает птицу, много лет просидевшую в клетке в ожидании, когда отрастут крылья и вознесут его на такую высоту, о которой он даже не мечтал. Кажется, еще чуть-чуть – и вот они, звезды. Жан чувствует это всей душой, телом, кровью. Никогда еще пианино не отправляло его в такое путешествие.

Жан внезапно осознает, что его ученичество было самым потрясающим на свете, почти мистическим.

– Вы необычный человек, профессор, вы – частица Бога.

Давид щурится, оставаясь серьезным.

– Ты веришь в Бога, Жан?

– Я верю в сестру, Листа, Шуберта, Моцарта и Баха. А еще в вас. Значит, и в Бога.

– Верь лучше в работу, будь усидчив. Бог помогает тому, кто не отчаивается.

Ему приходится платить дорогую, порой невыносимую цену за общение с гениальным учителем. Он одинок. Лишен любви. Никто никогда не гладит его по плечу, не сжимает пальцы в дружеском рукопожатии. Он ни разу не ловил на себе восхищенного взгляда, разве что замечал слезы в глазах Элии. Она вряд ли адресует ему три слова в день, а Давид неуступчиво строг, не пропускает ни одного огреха, не позволяет даже заикнуться о плохом самочувствии или получить оценку ниже 15.

Но Жан думает о Колетт, потому и не вернулся ни разу за три года. Его мучит чувство вины за то, что «сбежал» от тяжелого физического труда и живет в привилегированных условиях, ему неловко, он не жалуется вслух на одиночество – это было бы неуместно, даже неприлично, ведь Левитан суров только потому, что хочет помочь ему познать красоту искусства, пока Колетт чинит старые ботинки и туфли.

Как-то раз, провожая сестру на вокзал, он пообещал, что, как только начнет зарабатывать музыкой, заберет ее к себе и она сможет продолжить учебу. Она отказалась. Наотрез.

– Я люблю свою работу и никогда не уеду из Гёньона.

Погода была прекрасная, и Жан повел Колетт в парк Тет-д'Ор[52], чтобы отдохнуть и съесть сэндвичи, соврав, что Левитаны отсутствуют, чтобы не допустить их встречи. Колетт встревожил бы вид квартиры, пропитанной гнетущим одиночеством. Она бы сразу догадалась, что Давид и Элия существуют на пустынном острове, и это ужаснуло бы ее. Они сидели на скамейке и говорили о будущем. Таком не похожем у брата и сестры.

– У тебя есть пианино, у меня – ремесло, Мохтар и футбол, из этого состоит моя жизнь.

– Ну ты ведь в конце концов выйдешь замуж, – заметил Жан.

– Нет! – отрезала Колетт.

– Но дети у тебя будут!

– Нет. А вот у тебя – да.

Он не осмелился спросить, почему она так уверена, и не предполагал, что сестра поведет себя не так, как все остальные люди.

* * *

Я смотрю из кухонного окна на луг, прилегающий к дому, и штук двадцать Mehari – они выстроились рядами и почему-то напоминают кукол. Луг словно бы порос цветами – белыми, зелеными, оранжевыми, темно- и светло-синими и сине-зелеными. Все машины тщательно отреставрированы и блестят как новенькие су. Только оранжевая пока на «операционном столе» – мотор лежит на траве, рядом с кузовом.

– Думаю, вам знаком этот дом.

Голос Антуана прервал мои размышления.

– Бывала здесь с тетей в детстве. Так мне кажется, но я не совсем уверена. Мы с Луи – с Луи Бертеолем, лучшим другом Колетт, – часто ходили мимо, но старались не мешать вашим родителям.

– Я устрою вам экскурсию, если…

– Почему вы звонили Колетт, ведь номинально она была… мертва?

– Я заботился о Бланш. В конце.

– О Бланш? – изумляюсь я.

– Вы знаете, кто такая Бланш?

– Теперь да… Очень хорошо знаю.

– Я прочел статью Натали о «второй» смерти Колетт. Мне ужасно жаль.

– …

– Я не всегда занимался тачками. Был когда-то врачом. Потом сменил род занятий. Проглядел у пациентки болезнь сердца. Опозорился.

– Чье сердце вы… прошляпили?

– Бланш.

В кухне 50-х годов, недавно оборудованной новомодной бытовой техникой, хозяин дома кажется заблудившимся великаном. Вымыв руки хозяйственным мылом, он включает кофемашину, «последний писк», как говорил в конце нашей совместной жизни мой бывший муж.

– Сахар?

– Спасибо, нет.

Он выдвигает два стула, жестом приглашает меня сесть напротив.

– Вы живете один?

– Да.

Мне неловко за этот вопрос, ведь в доме царит идеальный порядок. Еще решит, что я считаю мужчину неспособным справиться с хозяйством. Все дело в трехдневной щетине и черных ногтях, контрастирующих с образцово-показательным состоянием кухни. Фотографий на стенах нет – только несколько изумительных импрессионистических картин, на двух изображен пляж Сент-Адресс в Нормандии. В этом доме ничто ни с чем не сочетается. Заурядная мебель и картины, которым самое место в богатом замке…

– В 2004-м я работал в Шалоне врачом «скорой помощи». Однажды ночью в отделении появилась ваша тетя. Я всегда ее знал. Через родителей и благодаря сапожной мастерской… Мы всегда были ее клиентами. Я вырос в «доме Жана» – вашего отца, великого пианиста. У меня есть его записи на виниле. И… покажу позже… фотографию. Судьбы наших семей всегда были связаны благодаря знаменитой лотерее… Ну так вот… Колетт попросила вызвать меня, объяснила, что она не одна и пришла не из-за себя, но хочет, чтобы я использовал ее документы, чтобы осмотреть ее подругу, в том числе карточку соцстрахования и карту кооперативного банка. Сначала я отказался, но потом увидел в приемном покое Бланш и согласился.

– Почему?

– Потому что ей было очень страшно. Врач всегда узнает взгляд жертвы. Позже она призналась, что скрывается не от мужа, а от отца, и попросила дать слово молчать. Вот так. В ту ночь я взял на себя ответственность за нее и выдавал за Колетт Септамбр. Рецепты выписывал тоже на ее имя. Между прочим, я и сегодня не знаю фамилию Бланш.

Он ждет моей реакции, но я молчу – хочу услышать продолжение. Мне ничего о нем не известно, и я не собираюсь произносить фамилию Судковски под этой крышей. Осквернять стены, открыв личность убийцы.

– В отделение Бланш попала с болями в груди, одышкой, она была подавлена. Я принял это за состояние тревожности, вызванной панической атакой. И не заметил сердечной проблемы. Да, она очень испугалась, прочитав в газете статью о своем преследователе, но у нее был порок сердца, и состояние постепенно ухудшалось. Ей сделали кардиограмму, а требовалась эхография сердца. На кардиограмме не оказалось никаких аномалий, ритм был регулярным. Я исключил инфаркт и инсульт, но не подумал об аномалии. Сделай я эхо, кардиолог увидел бы сдавливание нижней полой вены.

Он опускает глаза, вытирает ладонью невидимое пятно со стола и выглядит совершенно несчастным.

– Вы поддерживали связь? – спрашиваю я, нарушив молчание.

– С ней и Колетт. Я время от времени заходил повидаться в сапожную мастерскую, в дом по соседству, выслушивая, как полный идиот, сердце Бланш, измерял давление, прописывал анксиолитики[53] Колетт, а принимала их Бланш. Вообразите, как я был потрясен, узнав, что Колетт скончалась в 2007-м. Я сразу подумал о Бланш. Что с ней будет? Кто позаботится о ней? В Гёньоне только один человек знал о Колетт – Луи Бертеоль.

А еще Эме Шовель. Я не делюсь этим знанием с собеседником. Эме и Колетт хранили секрет всю жизнь, не мне его раскрывать.

– Я сразу позвонил. Луи не ответил. Свидетельство о смерти подписал Жак Пьери, и я позвонил ему. Он был вынужден рассказать мне все, ведь я уже знал часть правды. План Колетт показался мне чистым безумием, и я попросил отвести меня к ней. Увидев, в каком отчаянии она пребывает, я не смог настаивать, подумал: у нее свои резоны. И это не мое дело. Каждый поступает, как считает правильным.

– Вы бывали на улице Фреден?

– Да.

– Как они сосуществовали? Колетт и Бланш.

– Они были очень близки. Как любящие сестры. Колетт ведь в юности потеряла сестру. Возможно, Бланш до некоторой степени заменяла ее.

– Драма Колетт заключалась в том, что она никогда не любила свою младшую сестру.

– А Бланш любила, это было очевидно. И заботилась о ней, а когда та ушла, это стало концом ее мира. Честно говоря, я думал, что все очень скоро раскроется, но история растянулась на три года.

– Она объяснила, зачем заставила всех поверить в свою смерть?

– Нет. Сказала: «Чем меньше вы знаете, тем лучше для вас».

Я встаю, машинально, как робот, наливаю стакан воды из-под крана, чувствуя спиной взгляд Антуана. Интересно, мужчины все еще считают меня красивой? Тридцать восемь лет. Никогда не крашусь. Толком не причесываюсь. Мои волосы доставляли маме много хлопот, она литрами лила на них кондиционер, но толку было мало.

– Вы видели тетю в морге?

– Да. Меня там все знают и до сих пор называют «доктор», когда встречают на улице. Я хотел проститься.

– Вы часто звонили на улицу Фреден.

– Потому что тревожился за нее. Три года невидимой и неслышной жизни, три года НЕсуществования. Она читала, шила, ухаживала за садом. Луи тоже навещал Колетт. Но… Мне не давало покоя ее одиночество.

– О чем вы разговаривали?

– О ее здоровье, о том, как она питается. Находящиеся в изоляции люди часто едят мало и скудно, и это нужно контролировать. А еще мы обсуждали текущие события и футбольные матчи.

– Думаете, она гуляла по Гёньону?

Он отвечает не сразу.

– Возможно. Умерших ведь не замечают.

– Это верно, но Колетт трудно было не заметить.

– При жизни, но не после смерти.

– А обо мне она с вами говорила?

– Колетт тревожило, как вы справляетесь после расставания с мужем.

Звонит его телефон. Он сразу отвечает, и я слышу, как собеседник Антуана интересуется белыми Mehari с синим капотом.

– У меня есть две модели, – отвечает он. – Приходите в конце дня в лотерейный дом.

– Местные действительно так его называют?

– Уже пятьдесят лет…

– В нем долго никто не жил?

– Пока я его снова не купил.

– …

– В тот день, когда я попросил разрешения осмотреть тело Бланш, со мной был Жак Пьери. У нее случилась остановка сердца. Я понял, что пропустил болезнь и – мало того! – назначил препараты, ускорившие конец. Будь у нее родственники, они могли бы подать на меня жалобу. Я признался Колетт, но она не держала на меня зла.

– Вы поэтому ушли из профессии?

– В том числе. А еще по трусости, чтобы не просыпаться среди ночи с мыслью об ошибке в диагнозе. Теперь я занимаюсь делом, которое меня радует. Если ломается одна из моих машин, это не беда и не катастрофа… А вы чем заняты? Готовитесь снимать новый фильм?

Я не ждала такого вопроса.

– Нет. Я, как и вы, струсила и отступилась. К тому же потеряла главного исполнителя. Как и вы, «упустила» его сердце.

Он одаривает меня загадочной улыбкой.

– Еще кофе?

– Пожалуй, нет, спасибо. Странно, что вы ничего не сказали о… Вы единственный не упомянули…

Он не понимает, о чем я.

– …о физическом сходстве между Бланш и Колетт.

– Да, они были похожи, и в этом есть нечто анекдотичное.

– В какой-нибудь из ваших машин есть кассетник?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что тетя записывала себя на магнитофон.

– И вы хотите послушать одну из кассет сейчас?

– Я кое о чем подумала…

– В моей машине есть кассетный магнитофон.

– В которой?

– В моей.

– Шутите?

– Очень редко. Я – сама грусть. Тоска смертная.

Я смеюсь.

– Вам весело? Я – старомодный господин. У меня нет ни одного CD, только винил. Но я сохранил все мои аудиокассеты. Барбара, Брель, Брассанс, Телефон, Милен Фармер, Мирей Матье, Ричард Клайдерман. Я всех их сберег.

Я снова смеюсь.

– Вы первый человек, которого я так веселю. Обычно меня находят мрачным типом.

– Которая тут ваша тачка?

– «Рено 5 Альпина Турбо».

– …

– Карбюратор в двойном корпусе, подвеска 1983, двухцилиндровые клапаны.

Он выходит, оставив меня в полном изумлении, и возвращается со снимком.

– Здесь я в животе у матери, можете оставить себе, у меня есть еще.

Его родители позируют перед лотерейным домом вместе с моим отцом (ему должно быть лет пятнадцать), Колетт, Блэзом и отцом Обри. Вокруг лежит снег, поэтому все в пальто и животик матери Антуана… неочевиден.

– Наши отцы рядом… Думаю, Жан тогда был здесь последний раз.

– Он выглядит печальным.

– Родители рассказывали, что он тогда учился в Лионе.

– Да, у Левитанов… Ему было нелегко.

– На вид он еще ребенок.

– По-моему, папа всегда так выглядел.

Я переворачиваю фотографию. На обороте написано: «Септамбры, друг, отец Обри и мы (я беременна Антуаном). Декабрь 1964-го».

– Я родился в следующем году.

– А я на семь лет позже вас.

– Родители продали дом в 1993-м, я выкупил его в 2007-м.

– Зачем?

– Он приносит удачу.

– Вы суеверны?

– Вот уж нет, – отвечает он, хитро щурясь.

– Мне пора. Встречаюсь со следователем по делу.

– Увидимся на похоронах.

– Да. Когда?

– 15 ноября, если верить уведомлению, – отвечает он.

– Какой день недели будет через четыре дня?

– Суббота. По-моему, это самый веселый день недели.

– Думаете, одни дни веселее других?

– Зависит от того, с кем их проводишь.

– Тогда до субботы.

– До субботы.