– В прошлом году, вернувшись из Ниццы, Льес и Натали пришли ко мне домой. Вечером. Было поздно, я смотрела телевизор, вернее, дремала в кресле. Они появились – красивые, загорелые и… потрясенные. Выглядели фантастически хорошо, но были в смятении. Я поняла: произошло что-то серьезное… И не ошиблась: они встретили Шарпея. Я чувствовала, что Льес хотел бы перевернуть эту страницу своей жизни и Натали уважает его желание. Не могу объяснить, почему меня это… сокрушило. Как же так: преступник, исковеркавший их жизни, спокойно живет под ласковым южным солнцем и его никто не тревожит?! Вопиющая несправедливость… В Гёньоне все знали, что Шарпея вышибли из клуба и он сразу сбежал на юг после того, как один из руководителей «поймал его на горячем» в раздевалке стадиона: негодяй лапал под душем мальчика.

Я знала, что он жив, мы могли встретиться раньше, но рассказ Льеса и Натали превратил вероятность в реальность. Зло существует.

Я не должна была выходить замуж за отца моих дочерей. В начальной школе я была влюблена в Кристофа Делануа. Ты скажешь: «Ну, это детское чувство…» – я отвечу: «Нет никакой детской любви, есть просто любовь!» Мы обещали любить друг друга до гроба.

Я стану врачом, он – футболистом и спортивным комментатором, и у нас будет дом, как у моих родителей: четырехэтажный, но лучше.

Он не женился, не завел детей, у него нет дома. А еще он не учился. После пятого класса его запихнули в захудалый филиал нашей школы – а как же, образование должен получить каждый! – а в 16 лет отпустили «на вольный выпас». Он никогда не принимал наркотиков и не пил, но сошел с ума. Да, такое случается. Есть, конечно, другие термины – девиантное поведение, биполярное расстройство, депрессия, – но суть не меняется. Кристоф не родился безумным. Я перед Богом готова поклясться, что его душу разрушил Шарпей, хотя понятно это стало много позже.

Лет в двенадцать они поехали с ребятами на футбольную стажировку в Маноск. Патронировал ее Шарпей. Не знаю, что конкретно он сделал, но догадаться нетрудно. Мой друг вернулся совсем другим. В среду садился в автобус с улыбкой на губах, а в воскресенье, на следующей неделе, превратился в живого мертвеца. Я заметила не сразу. Мы увиделись у него дома, он был каким-то ненормально возбужденным, и я решила, что от радости, что они в этом спортивном лагере вволю наигрались в футбол. Мы закрылись у него в комнате, чтобы поговорить, я ждала, но он ничего толком не рассказал, лепетал что-то невнятное. Такого с ним никогда не случалось. Я списала это на усталость. Точно помню одну деталь. Он достал свои фотоальбомы, показывал детские фотографии и все повторял и повторял: «Вот, видишь, это – до…» Ну как мне было понять, что значило это «до»? Мы всю вторую половину дня листали альбомы и, конечно же, не делали ничего предосудительного. Ну, целовались в губы, называли это «пиу» – и все! Иногда держались за руки на улице, как «большие». Кристоф был забавным, нежным и красивым, но после Маноска у него начались «тревожные фазы», он нес невесть что, потом вдруг оседал, как тесто, ложился и много часов не шевелился. Я видела, как в его глазах поселилась и осталась навечно печаль, тяжкая и неистребимая. Это было бесконечное нисхождение в ад. Я спрашивала: «Что с тобой?» – он молчал. Через год я сказала: «Ты изменился. Стал не таким…» Он изменился и физически, растолстел, как человек на стероидах. Я не успокаивалась, не хотела отстать, и он выставил меня из дома, назвал «буржуазкой», «задавакой», кричал, что я выпендриваюсь из-за хороших отметок и хочу контролировать его жизнь. Я чувствовала себя уничтоженной. Самое страшное в жизни – не смерть близкого человека, ужасно потерять того, кто перестал быть собой. Кристоф, мой Кристоф, так и не вернулся. Он был таким милым, жизнь обещала ему счастливое будущее, но уже в коллеже он отстранился от других, бросил футбол, без которого раньше себе жизни не мыслил, и часами, как псих, гонял по городу на велосипеде. Все над ним смеялись. Лицеисты издевались, прозвали его Тото. Кричали: «Тото – сюда, Тото – туда». Смеялись за его спиной, а он становился все неадекватнее. Некоторые преподаватели вели себя как полные придурки и сволочи, называли его тупицей или невежей, но другие забеспокоились и настояли на медицинском осмотре. Потребовали психологического и психиатрического заключения.

Кристоф жил с матерью, которая получала пенсию за умершего супруга. Все думали, что он слетел с катушек, потому что с его отцом произошел несчастный случай на заводе и он погиб, когда Кристофу было пять лет. Я никогда не верила такому объяснению. Он все чаще попадал в психушку, и его признали инвалидом, хотя никто не сумел поставить точный диагноз. Предполагали шизофрению, галлюцинаторные и психотические приступы из-за тяжелой детской травмы. Однажды он выпрыгнул из окна четвертого этажа, уверенный, что полетит. Спасла его – счастливый случай! – штора соседки с нижнего этажа.

После пятого класса Кристоф пошел учиться столярному делу, но продержался в училище несколько месяцев. Сегодня он, наш ровесник, по-прежнему живет с матерью и не работал ни дня.

Гадина-жизнь заставляет нас забывать детские обещания, вот и я забыла. Бросила Кристофа. Разлюбила. Продолжила учиться, флиртовала на вечеринках, вышла замуж, родила дочерей. У меня увлекательная, хоть и нелегкая работа. Мы иногда пересекаемся, обнимаемся, но говорить нам не о чем. Перебрасываемся незначительными фразами вроде: «Хорошая сегодня погода… Как твоя мама?..» Я глажу его по плечу и отправляюсь по своим делам.

Он звонит, только если нуждается в моих профессиональных услугах, не хочет иметь дело с моими коллегами. Приходит в кабинет и ждет своей очереди, как послушный мальчик. Мне каждый раз хочется плакать, потому что это полная катастрофа. Льес справился. Ему было плохо, но он справился. А Кристоф умер в Маноске.

Он больше не похож на прелестного мальчика из моего детства. Весит девяносто кило, лицо одутловатое, пастозное. Конченый человек, но не несчастный. Все время улыбается – благодаря сильнодействующим препаратам. Перестань он лечиться, все было бы иначе. Сейчас Кристоф держится, потому что рядом его мать, но, если ее не станет, уйдет следом. Когда Льес и Натали рассказали, что видели Шарпея, кровь у меня закипела и бросилась в лицо, нахлынули воспоминания, и я начала копать. Я медсестра, и мне не составило труда найти почтовый адрес и номер социального страхования. Через пять минут я знала название улицы, на которой живет Шарпей, дождалась конца недели и отправилась в путь. Приехала в ночь на пятницу. Сняла номер в гостинице рядом с его домом «Бель-Вю».

Сезон был в разгаре. На террасах, пляжах и улицах было полно народу. В субботу я встала очень рано. Ты не поверишь, но я правда никогда не видела Средиземное море. Оно оказалось прекрасным, синим, невероятным, но я не замечала красоты. Мне было плохо, я даже купальник не захватила – в голову не пришло. Я понятия не имела, что буду делать, хотела встретить негодяя, перемолвиться парой слов, отхлестать по щекам или оскорбить. Сама не знаю, чего я на самом деле хотела, и повела себя как киношная шпионка – спрятала лицо за темными очками и ждала внизу, на террасе кафе.

В полдень, выпив четыре или пять чашек кофе и восемнадцать – чая, я едва не вернулась в машину, потому что не понимала, что тут делаю. Солнце пекло невыносимо, и я подошла к кромке воды, чтобы смочить затылок. Пробиралась между полотенцами, зонтами, лежащими телами и думала: «Надо позвонить ему. Найти номер, позвонить и выяснить, есть ли смысл ждать». Я посмотрела на его дом. Шесть этажей, две или три квартиры на каждом. Белые балконы, синие шторы. Вспомнила ту, которая спасла жизнь Кристофа, когда он бросился вниз.

На втором этаже дама поливала цветы. Другая – справа – что-то чистила. Слева, на третьем, мужчина читал газету, сидя в шезлонге, супружеская пара завтракала, на четвертом девушка развешивала белье, а на последнем мужчина наблюдал в бинокль за пляжем.

Я отступила, чтобы видеть обращенный к морю фасад. Хочешь верь, хочешь нет – с полудня до 13:30 тип с последнего этажа ни разу не шевельнулся, так и стоял, пялясь в бинокль. Он меня заинтриговал, и я тоже не двигалась с места и получила феерический солнечный ожог. Предплечья, щеки и шея сгорели, а я не почувствовала. Ждал он кого-то? Любовался яхтами? Этот тип напоминал огромного хищника, часами караулящего добычу на ветке, прежде чем спикировать на нее и убить. Все его соседи давно ушли с балконов и опустили ставни, но не он. В 13:30 он наконец исчез в квартире. Я ждала не Шарпея, а человека с биноклем, и он вернулся около трех и продолжил наблюдение. Этакая статуя с приклеенным к лицу биноклем в красной футболке и темно-синих бермудах. Я подумала: «Это не может быть он…» В Гёньоне Шарпей всегда ходил в серых рубашках, серых брюках и бежевом пальто. Часов в пять меня начала бить дрожь, я кинулась в аптеку, фармацевт обозвал меня идиоткой и велел несколько дней не ходить на работу. Я ответила, что не могу. «Перед вами глупая медсестра, месье!» Он продал мне три тонны мазей, болеутоляющие и велел сразу вернуться домой, а еще снабдил телефоном врача – на случай, если боль станет невыносимой. «Станет совсем плохо – езжайте в больницу, это может быть опасно!»

Я вернулась, легла и проспала, как бревно, до самого утра, а когда в десять открыла глаза, тело горело, во рту пересохло, глаза слезились, а под черепом грохотало сто тысяч барабанов. Наступило воскресенье, и мне пора было уезжать. Небо сменило цвет на темно-серый, пропуская лишь тусклые полосы света. Ветер раскачивал пальмы, температура воздуха упала на десять градусов. Толпа куда-то исчезла, рассосалась. Я наглоталась болеутоляющих и вернулась на пляж – проверить типа с биноклем. Его не оказалось, а на втором этаже курили два подростка. На пляже почти не было отдыхающих. Несколько смельчаков плавали, но море штормило, и спасатели вывесили красный флаг. Внезапно на балконе возник «объект», но без бинокля. Он посмотрел в мою сторону – наверное, спрашивал себя, почему я торчу одна на пляже, застыв, как статуя, и глядя на его дом. Он напоминал Шарпея, но на сто процентов я уверена не была. Седой мужчина смотрел на меня с балкона, а я думала: «Сколько же мы не виделись? Он изменился, я могу и не узнать его. А он меня?» Шарпей часто приходил к моим родителям на аперитив с другими деятелями футбольного клуба.

Мне стало так неуютно, что я вернулась в отель. В конце концов, здание напротив было огромное, это мог быть другой человек, страстный любитель моря или скучающий наблюдатель за себе подобными.

Я снова легла, умолив портье продлить срок моего проживания. Он, как ни странно, оказался человеколюбивым, хоть это и противоречило всем правилам профсоюза отельеров. Я позвонила коллеге и близкой приятельнице, сказалась больной и, объяснив, что утром не смогу выйти на работу, осталась лежать, стуча зубами от озноба и думая о мужчине с последнего этажа, о Кристофе, о часах, проведенных с ним до и после Маноска, о Шарпее, Льесе и о том, как сдержанно, даже смиренно он смотрел на меня на прошлой неделе, когда они с Натали приходили ко мне, а потом уснула. Лихорадка спа́ла ночью, а в четыре утра гроза, пришедшая из Италии, обрушилась на побережье Средиземного моря. Ливень бил по стеклам, ветер грозил разрушить все вокруг.

Он успел первым. Оставил у портье конверт для меня (наверное, обошел не один отель в квартале). «Добрый день, Адель, я видел тебя на пляже и узнал. Что ты тут делаешь? Зачем наблюдаешь за мной? На той неделе – твои дружки, на этой – ты? Позвони и покончим с этим раз и навсегда. Р.» И номер телефона. Подписался он одной буквой, как будто не хотел наследить. Значит, это он человек с биноклем. Мне стало не по себе. За чем он наблюдал день напролет? А вернее – за кем?

Я не позвонила. «Твои дружки». Меня затошнило от этих слов. Что он имел в виду под «покончим с этим»? Он наверняка занимался в Каннах тем же самым, что и в Гёньоне. Природа хищника не меняется, даже если он поседел и переехал. Такие, как он, всегда пристраиваются рядом с детьми.

Я подумала: «Он наверняка выходит за покупками, прогуляться или по делам» – и в понедельник в семь утра уже стояла у его дома. Чуть в стороне, но так, что был виден главный вход. Он появился в холле в десять утра. Я отпустила его подальше и пошла следом. Жара вернулась. Умытое небо сияло яркой голубизной. При других обстоятельствах город наверняка понравился бы мне. Я попала в чуждый мне мир отпускников. Манера держаться, быстрая походка выделяли Шарпея среди окружающих, он шел, выставив подбородок навстречу ветру, был в ладах с жизнью и уверен в себе. Как во времена моего детства и юности, когда я ничего не знала о его «подвигах», потому что никто об этом не говорил. Я считала его холодным и снисходительным, но с моими родителями он вел себя иначе. Общаясь со взрослыми, он демонстрировал исключительную сердечность.

Шарпей дошел до медлаборатории, где задержался на двадцать минут – может, сдавал кровь на анализ? – а потом купил газету, багет и пошел назад. Неужели на этом все? Вернется и сядет читать? А я поеду домой, не поговорив с ним о Кристофе, Маноске и других людях?

Вернувшись в отель, я собрала чемодан, рыдая над своей трусостью и глупостью. Зачем я приезжала? За кого себя принимала? За Суперженщину? А потом уехала. Заблудилась, костеря себя за тупость, несколько раз оказывалась почти рядом с его домом! Могло показаться, что рок намеренно возвращает меня в это проклятое место. На третий раз я издала вопль раненой львицы и тут заметила указатель к стадиону. У меня чуть башка не взорвалась: в квартале есть стадион! Странное совпадение или ирония судьбы? Кажется, Геспериды. Парковка пустовала, дверь была распахнута. Торопившийся навстречу мужчина поздоровался, но не поинтересовался, что я тут забыла. Я свернула, пошла по коридорам, смотрела на фотографии игроков, знаменитых и неизвестных, кубки в витринах, вымпелы, закрытые двери раздевалок, потом сделала круг по стадиону, не переставая размышлять, а когда решила вернуться к машине, попала не в тот коридор, очутилась у закрытых на время обеденного перерыва кабинетов, и тут кровь застыла у меня в жилах. Нет, не так: кровь закипела при виде фотографии из местной газеты. Статью вырезали и прикололи к пробковой доске между административными документами, проспектами и другими снимками. Улыбающийся Шарпей позировал фотографу с группой подростков. «Среды надежды» – гласила подпись. Журналист рассказывал о товарищеских матчах между профессиональными футболистами и детьми, оказавшимися в сложной жизненной ситуации. Координатором встреч выступал Шарпей. Я долго искала во взгляде ребят то, чего там, возможно, не было, даже села на пол, осознав увиденное, и в конце концов сорвала бумажку и изорвала ее в клочья. Не удержалась. Как будто этот жест мог стереть годы страданий. А потом позвонила Шарпею. Он ответил после второго гудка нейтральным, отстраненным тоном, хотя мы были знакомы. Мне требовалось время перед личной встречей, я хотела дождаться вечера. Не могла даже помыслить о свидании при свете дня, словно боялась его, и сказала, что буду свободна к восьми вечера, а место пусть выбирает сам. Он предложил бар на мысе Круазетт, заведение было популярное. Неужели он тоже чего-то опасается и не хочет оказаться один на один со мной?

Всю вторую половину дня я бродила по торговому центру, а ближе к назначенному времени запарковалась недалеко от бара и снова принялась ждать. В машине. За рулем. Хотела опередить Шарпея и увидела, как он пришел, поискал меня взглядом, сел за столик на террасе.

Руки у меня дрожали, сердце колотилось. Он заказал пиво и ждал целый час, время от времени бросая взгляд на часы, наблюдал за другими посетителями и за прохожими на тротуаре. Ему было явно неуютно – он знал, зачем я назначила встречу. Знал, о чем пойдет речь. Вне всяких сомнений.

Я не вышла из машины. Не смогла себя заставить. Дождалась, когда он встал и пошел к парковке, включила зажигание и поехала следом. Он шел по темным набережным, я глядела на его тень под фонарями и вспоминала Кристофа, его улыбку и взгляд, затерявшийся между детством и ничейной землей.

Когда Шарпей решил перейти на другую сторону, я с воплем послала машину вперед на дикой скорости, но в последний момент все-таки затормозила. Он посмотрел на меня холодным, как у рептилии, взглядом, и я, мечтавшая сбросить его в воду, чтобы отомстить за Кристофа, испугалась. Все произошло очень быстро. Я поняла, что он меня узнал, дала задний ход и умчалась прочь. Добралась до заправки в Лионе, не сомневаясь, что полицейские явятся ко мне домой, если Шарпей подаст жалобу… Жалобу? А за что? Неделю спустя я прочитала в газете, что его тело нашли в акватории Канн. Шарпей утонул. Дальше – тишина. Неужели он покончил с собой после того, как я совершила «попытку убийства»?

Мне хотелось во всеуслышание заявить, кем был этот человек, но я из тех, кто не терпит публичности. Я ничего не сказала ни Кристофу, ни Льесу. Они не знают, что я его видела. Потому что я промолчала. Как всегда.