6 ноября 2010

– Алло?

– Тухленькую историю ты мне подсунула…

– Привет, Поль. Подожди, я за рулем, сейчас припаркуюсь.

Поворачиваю на площадь Форж. У меня встреча с Льесом, он работал с четырех утра, в полдень освободился и предложил перекусить в «Монже» перед сиестой.

– Все в порядке, шеф? – спрашивает Поль.

– Да, слушаю тебя.

– Твой тип, ярмарочник, в розыске.

– Я только что узнала. Из-за нападения на женщину, которую он едва не убил в Валансе. Другую изнасиловал в Марселе.

– Не только. Его обвиняют в подделке документов, подлоге, многолетнем незаконном присвоении личности. Один человек, Виктор Соша, внезапно таинственно исчез. Судковски занял его место. Поселился у него, воспользовался документами, кредитной картой, чековой книжкой, получил доступ к банковскому счету, номеру социального страхования, пенсии ветерана войны. И сразу переехал, чтобы соседи ничего не заподозрили. Хитрая сволочь… Сидел с 2000-го по 2002-й. Ему дали пять лет за жестокое нападение на бывшую жену, но через два года выпустили за примерное поведение.

– Знаешь, где его судили?

– В Аннеси, в 2000-м. Потом он отправился во Френ, сидел там. Никогда не нарушал тюремный порядок. Вышел чистеньким в 2002-м. Его след потерялся в Марселе в 2003-м. Осталось выяснить, был ли он знаком с Виктором Соша, таким же бывшим циркачом, как он сам. Предполагается, что он его разыскал, нашел у него приют, а потом убил. Сейчас обыскивают дом, где Соша жил в то время, и его сад.

– Где?

– В Юрматте, недалеко от Страсбурга. Тот человек был холостяком без детей, не имел близких родственников. Маргинал. Воевал в Алжире. Манна небесная для Судковски.

– Что еще ты о нем знаешь?

– Сегодня утром прочел его криминальное досье. Из цирка он ушел в 1970-м. Потом занимался много чем, в том числе работал грузчиком в Лионском регионе. У него есть дочь, которую он разыскивает много лет.

У меня холодеет кровь, останавливается дыхание. Снова начинается, я «уплываю», как в мэрии Флюме. Прерываю разговор с Полем. Что со мной?

Меня «будит» звонок телефона. Поль. Я отвечаю с трудом, после третьего звонка. Спрашиваю:

– Как ты узнал?

– Что именно?

– О дочери. Что он ее ищет.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Перегрелась.

– Тепловой удар в ноябре?

Я молчу. Поль не настаивает.

– Рассказал сокамерник из Френа. Судковски – умная бестия. Никому не доверяет, душу не изливает, но, если верить стукачу, часто говорил о дочери, изображал безутешного отца, которого предала дочь.

Я не способна вымолвить ни слова. Рот пересох, горло перехватило. Собираюсь с силами и выдыхаю в трубку, что его дочь – женщина, умершая в Гёньоне и похороненная вместо моей тети на городском кладбище.

– История и правда гнилая. Приеду, чтобы разобраться. Ты надолго там задержишься?

– Дней на двенадцать. Потом уеду в Лион на тетины похороны, там встречусь с Аной. Она на Маврикии с отцом и…

Поль выдерживает паузу.

– Я в Юрматте. Хочу дождаться результатов обыска у Соша. Жди меня. Кто ведет дело в Гё… Как он там называется, твой город?

– Гёньон. А дело ведет капитан жандармерии Рампен. Сирил Рампен.

– Ты должна рассказать мне все, что знаешь, все, что тебе стало известно с момента приезда. Этого социопата нельзя оставлять на свободе.

– Кое-чего я все-таки не понимаю, Поль. Убийце больше восьмидесяти лет, как он может до сих пор представлять опасность для окружающих?

– У ненависти и безумия нет возраста, шеф.

* * *

– Что у тебя с лицом?

Льес сидит у окна, Натали рядом с ним. В большом светлом зале ресторана очень вкусно пахнет. Я рада их видеть, целую каждого из друзей и устраиваюсь за столом.

– Простите за опоздание.

– Да ладно тебе… Я описывал Нат мою встречу с Линой. Позвал ее, потому что… Я должен тебе что-то сказать… Но… сначала послушаем тебя. Почему у тебя такое… жеваное лицо?

Я вздыхаю и улыбаюсь, чтобы не разрыдаться. Странно, но я счастлива – сама не знаю почему. Хочу быть только здесь, в ресторане, в Гёньоне, с ними. Даже не с Пьером и не в Америке или где-нибудь еще. Хочу быть здесь и сейчас, понять, что заставляло мою тетю до самоотречения защищать другую женщину. А после обеда снова слушать рассказ Колетт о том, чем закончился день рождения Эме Шовеля. Я не смогу отблагодарить ее за бесценный подарок, исповедь на магнитофонной пленке.

– Ладно, день начался с развеивания в шесть часов утра праха Колетт на стадионе «Жан-Лавиль»… Было жутко холодно… Потом я отправилась к Луи Бертеолю – он вернулся! Аллилуйя! Такого нарассказывал… поговорила с моим приятелем комиссаром с Орфевр, 36. С набережной Орфевр, как говорят в кино. Он приедет сюда так быстро, как сможет, потому что отец Бланш, женщины, которая уже три года лежит в могиле Колетт, тот еще чокнутый убийца и его ищет вся французская полиция!

– Полный улет! – восклицает Натали.

У Льеса даже слов не находится.

Официантка с длинной косой, закатывающая глаза на каждую просьбу клиента, кладет на столик меню.

– Желаете аперитивы, дамы-господа?

– Водку безо льда, пожалуйста, – говорю я, и мы с Нат испуганно смотрим на Льеса. Он в ответ хохочет.

– Спокойно, девочки, я в порядке! «Швепс», пожалуйста.

Официантка готова хлопнуться в обморок – у нее нет «Швепса»!

– Тогда чай со льдом.

Девица записывает, сообщив, что должна уточнить, «в наличии ли напиток».

– Сойдет просто вода, – говорю я, мысленно подмигнув Колетт.

– С газом или без?

– Без. В бутылке, переливать не нужно, – уточняет Натали.

– Хочу есть! – заявляю я. – Умираю с голоду.

– Я тоже, – весело подхватывает Льес.

– Что ты собирался мне сказать?

* * *

Родители Льеса не знали, что их сын зависимый. Или притворялись, что не знают. Он всегда «травился» тайно. По вечерам, ночью, в темноте, в выходные, при закрытых ставнях. Его мать говорила: «У него чувствительный желудок. Он хрупкий мальчик». Отец называл его добрым, сильным и благородным, ведь он остался в Гёньоне, чтобы «заботиться о стариках». Родители продали бакалейный магазин и остались жить в доме, где поселились в 1964 году, когда приехали во Францию. У Льеса две сестры: старшая Фатиха и младшая Зейя. Первая – пилот гражданской авиации, вторая – адвокат. Обе – гордость семьи и во Франции, и в Алжире. Девушки блестяще учились, получали стипендии, Льес с трудом перебрался в старшую школу, ненавидел уроки и ни черта не делал. Сестры усердно занимались, Льеса интересовал только футбольный мяч. Потом он бросил и футбол.

«Это ужасная ошибка, парень, – сокрушался тренер. – Ты мог бы далеко пойти, выбиться в профессионалы». – «Нет, тренер, не мог бы. Посмотрите на меня – я и шевелюсь-то с трудом». Льес внушал всем вокруг и – главное – себе:

Карьеру он сделал на заводе, по разным направлениям. Его старшая сестра летает из Парижа в Нью-Йорк, он делает нержавейку. В шестнадцать лет Льес снимал двухкомнатную квартиру вместе с товарищем и спокойно напивался после работы.

Его сестра Фатиха замужем. Став дядей, он был счастлив, как слон, но очень скоро зациклился почти до безумия. Перестал спать. То и дело звонил сестре, интересовался, как Сохан, терзал вопросами: «С кем ты его оставляешь? Кто эта нянька? Она замужем? У нее есть сыновья? Какого возраста? Ты в ней уверена? Он никогда не остается один? Уверена? Он здоров? Никаких отклонений? Ты следишь? Что?! Ты безответственная мать!» В конце концов она перестала отвечать на звонки. Потому что не знала, не могла понять. Никто не мог. Льес не рассказал о том, что с ним случилось, ни сестрам, ни родителям. Очень долго в курсе была только Натали.

В прошлом году она уговорила Льеса отправиться в отпуск. «Поедем в Ниццу! Устроим себе роскошную жизнь!» В Старом городе они снимали студию с видом на море. Ели пиццу, горячие сэндвичи, покупали солнечные очки, теряли их, приобретали лавандовые саше и открытки (которые никому не посылали), купались. Идеальное клише. Полное счастье. Льес впервые узнал, что такое легкость бытия. Натали краснела. Он бронзовел. Девушки пялились на Льеса. Иногда мозг не выдает ассоциаций, так бывает. Мы отправляемся в город, забыв, кто там живет. Друг детства, подруга по лицею, кузина, дядя… педофил.

7 июля 2009-го они пошли во Дворец фестивалей на праздник в честь Алена Башунга, любимого певца Льеса. Натали купила билеты в первый ряд, и он едва не расплакался: «Ты настоящий друг, сестренка!» Они бродили по каннским террасам, пили кофе без кофеина, ели мороженое и слушали песни. Весь репертуар Fantaisie militaire[44], его любимого альбома.

Он увидел его, напевая La nuit je mens[45]. Сначала взгляд привлекла тень, потом человек. Это всегда предшествует осознанию. Походка, профиль выделяются в толпе. Потом Льес понял, что в шестидесяти метрах от него находится он. Тот человек. Шагает один-одинешенек. Стройный, сухощавый, задрав нос кверху. Не смотрит вниз, пряча взгляд, просто возвращается домой, как нормальный человек, идет быстрой походкой под фонарями, льющими желтый свет на эспланаду. Он всегда выкручивался, не лежал в психушке, страх не разъедал ему душу, и далее по списку. Он на пенсии, живет на Ривьере, в Каннах. Срок давности истек… Никому нет до него дела. Срок давности. Срок, по истечении которого правосудие не может свершиться.

Натали увидела лицо Льеса, проследила его взгляд и не сдержалась:

– Он живет в Каннах!

Натали не была знакома с ублюдком, но много раз рассматривала фотографии, сохранившиеся в интернете. Позже она развила бурную деятельность и задавала столько вопросов, что кто-то убрал из Сети все следы его пребывания в Гёньоне. Сомнений нет, это он. Постаревший, но узнаваемый.

Натали заметила, как Льес переменился в лице, он глазам не верил, был изумлен и напуган. После того случая в раздевалке он видел негодяя только издалека. На стадионе, во время матча, на улице Свободы, в Интермарше[46]. Шарпей вежливо здоровался, Льес так же вежливо отвечал: «Здраст… месье».

– Пойдем за ним? – спросила Натали.

Льес не ответил, и она повторила вопрос:

– Хочешь, чтобы мы проследили эту сволочь?

– Зачем?

– Не знаю. Не хочешь с ним побеседовать?

– Зачем?

– Чтобы он извинился… Сама не знаю…

– Извинения… – повторил Льес, совершенно растерявшись.

Они переглянулись, вскочили и уже через несколько секунд шли следом за Шарпеем. Натали взяла Льеса за руку. Он сжал ее пальцы. Они напоминали влюбленных на Круазетт в июльскую полночь, беззаботных и счастливых, хотя нервы у обоих были натянуты, как струны. Улицы постепенно пустели.

– Как думаешь, откуда он может возвращаться в такое время?

– Наверное, ужинал с друзьями.

– Вряд ли у него много друзей.

– В Гёньоне было немало.

Минут через десять Льес отпустил руку Натали, подбежал к Шарпею, остановил его.

– Простите, месье, раньше вы гуляли с собачкой. Где ваша собачка?

Шарпей повернулся и посмотрел на Льеса, как смотрят на человека, к тому же араба, грубо окликнувшего вас в ночное время. У того задрожали ноги, но он не сдался и произнес ясно и четко:

– Никогда не забывай: в твоем мире я, может, и выгляжу как жалкое отребье, но ты в моем – преступник.

Шарпей смертельно побледнел, вырвался, ударив Льеса кулаком в плечо с небывалой силой, тот от неожиданности опрокинулся на спину. Натали заорала вслед уроду:

– Мразь! Педик!

Кто-то из прохожих участливо поинтересовался:

– С вами все в порядке? Что случилось? Он что-то украл?

Она ответила, горько всхлипнув:

– Жизни, месье, этот человек украл жизни.

– Вызвать полицию, мадемуазель?

– Не стоит, все будет в порядке, месье.

Они помогли Льесу подняться, он был в шоке, но, слава богу, ничего не сломал.

– Хочешь, попробуем его поймать? – спросила Натали.

– Нет. Сама видела – ему как минимум семьдесят пять, а сил еще ого-го сколько! Представляешь, каким он был двадцать пять лет назад? Как бы мы справились?

Натали обняла его, и он разрыдался. Простояв так несколько минут, они вернулись к машине и поехали в Ниццу.

Натали предложила продолжить завтра, Льес отказался.

– Зачем? Я сказал ему все, что хотел. Если еще раз встретимся, убью его. И что потом? Закончу жизнь в тюрьме из-за этого отброса? Он будет гореть в аду и знает это. Думаешь, сучий потрох узнал меня?

– Да. Во всяком случае, понял, о чем ты говорил. Его реакция – все равно что признание.

– Как ты думаешь, Нат, сколько их было?

– Кого?

– Жертв?

– Да какая разница!

– Мы провели оставшееся время в Ницце, но в Канны больше не совались. Я съездила туда одна, уже после смерти Шарпея.

– Ты не хотел сам совершить правосудие, Льес?

Мой голос прозвучал чуточку громче, чем следовало, и сидевшая за соседним столиком пара – мне они показались парой – обернулась. Льес улыбнулся, и я вспомнила слова Луи о двух улыбках моей тети, они в полной мере относятся и к нему.

– Хотеть кого-то убить – это одно. Убить – другое. Я не убийца, Аньес… Ладно, девочки, я выдохся, пора баиньки. Завтра утром я начинаю в четыре. Что собираетесь делать во второй половине дня?

– Я поеду прямо в газету. Мне нужно сдать три статьи.

– А я продолжу слушать записи Колетт. О денрожденном ужине у Эме Шовеля в комнате над кафе «Тийе».

– Денрожденный ужин! – восклицает Натали.

На этот раз соседи обернулись на ее голос.

– Да. В 1976-м.

– Считаешь, у них был роман? А день рождения-то чей? – не успокаивается Натали.

– Эме. Ему исполнилось восемнадцать. Я пока не знаю, что они ели – равиоли, кассуле или кускус – и что было потом… Мне не терпится прослушать окончание.

– На твоем месте, – говорит Льес, – я бы сделал кино из записей Колетт. Из всей этой истории.

– Может, напишу роман.

– Роман? Это то же самое, что фильм? – спрашивает Льес.

Он уже встал и целует меня на прощание. Я отвечаю, чтобы задержать его:

– Чтобы сделать картину, нужно написать сценарий о реальных или выдуманных персонажах, провести кастинг, выбрать натуру и поставить свет… Артисты играют, произносят текст, изображают чувства…

– Все так, – подхватывает Натали, – а когда роман из ряда вон выходящий, в нем есть и свет, и картинки, и слова, и чувства. А герои превращаются в реальных людей, потому что ты к ним привязываешься.

– Я счастлива, что мы снова встретились. Люблю вас обоих.

– Мы тоже тебя любим, – хором отвечают они.

– Я, кстати, скорее всего, куплю дом на улице Фреден.

– Зачем?

– Чтобы чаще возвращаться.