6 ноября 2010

В восемь утра я вхожу в ворота дома Луи Бертеоля. Он живет на середине улицы Сен-Пьер, метрах в двухстах от сапожной мастерской. Влажный холод проникает в поры моей кожи. Низкое небо как будто подернулось ледком, но день все-таки занялся. Мне знакомы все уголки этого дома, тут ничего не изменилось. Жардиньерки, пергола рядом с гаражом для велосипедов, маленькая каменная мельничка – ее крылья до сих пор крутятся, садовая хижина, которую перекрашивают каждый год. Все содержится в идеальном порядке.

В детстве я боялась мадам Бертеоль из-за ее худобы. Она была болезненной женщиной и часто оставалась в постели. В прихожей всегда стояла миска с конфетами. Дочь Луи была старше меня, она уже окончила школу, поступила в институт, от нее всегда хорошо пахло, она была высокой, элегантной, и – главное! – у нее имелся жених. Мне тогда казалось, что предел мечтаний в жизни – обручение с Прекрасным Принцем. Господи боже ты мой…

Большинство домов на улице Сен-Пьер похожи друг на друга и часто смыкаются боками. Они принадлежали заводу, который в 90-х перепродал их частным лицам. На моей памяти Луи всегда жил здесь, он родился в этом доме.

Я стучусь, он откликается: «Заходи!» Пол в коридоре влажный, пахнет моющим средством с эвкалиптовой отдушкой. Луи затеял уборку. Стулья перевернуты и стоят на столе в столовой, погруженной в полумрак. Луи пьет кофе на кухне, лежащая перед ним газета открыта на странице с рубрикой «Спорт». Я машинальным жестом жму на кнопку, и желтый электрический свет заливает помещение. На стенах – часы и две свадебные фотографии: Луи с женой и их дочери с мужем, сделанная на тридцать лет позже. Прекрасный Принц здорово растолстел. Я улыбаюсь: Ты себя-то видела, Аньес? И это не помешало ему смыться. Еще одна улыбочка. Колетт снова умерла, благодаря ей я без конца мысленно улыбаюсь.

– Угощайся, – предлагает Луи, кивнув на кофейник.

Терпеть не могу «кошачьи письки». Привыкла к эспрессо.

– Слушай, Луи: я хочу купить у тебя дом на улице Фреден.

– На что он тебе?

– Сама не знаю.

– Придется поработать, если захочешь его облагородить…

– Не собираюсь. Он мне таким нравится.

– Ты могла бы купить себе в этих местах замок.

– Не хочу. Мне нужен дом.

– Этот домишко ничего не стоит…

– Ладно, куплю его у тебя за «ничего».

Он пожимает плечами, как будто хочет сказать: «Другой бы спорил, мадам…»

– Кстати, ты знаешь, кто живет в папином лотерейном доме?

– Антуан Эте. Когда-то был врачом. Работал в шалонской больнице, в отделении неотложной помощи. Теперь чинит и восстанавливает старые машины. Особенно ему нравятся такие, как у Льеса. У него их в саду штук десять. Белые, синие, оранжевые. Как цветы на поле. Он купил луг у одного крестьянина, чтобы держать там тачки. Выглядит очень красиво…

– Ты о Mehari?

– Да.

– Забавно, они и мои любимые… Папа их обожал. Он бы радовался, что они «поселились» рядом.

– Где ты развеяла прах?

– Всюду понемногу. Больше всего – на месте крайнего левого нападающего, – придумываю я.

– Левый нападающий?

– Эме Шовель.

– Почему ты заговорила об Эме?

– А почему ты краснеешь, Луи?

Он снова пожимает плечами – «Нипочему…»

– Нашла музыку для церемонии в Лионе? – Луи меняет тему.

– Еще не думала. Возьму какую-нибудь сонату в папином исполнении.

Он долго молча смотрит на меня. Выглядит печальным и усталым. Гладит газету кончиками пальцев, подбирая слова, и я его не тороплю. Наливаю себе чашку холодного кофе. Брр, гадость!

– Ты прослушала кассеты? – наконец спрашивает он.

– Не все. Пока. А ты слушал хоть одну?

Луи возмущен этим вопросом.

– Нет. Я бы никогда себе такого не позволил. Кассеты предназначались тебе. В самом конце она стала одержима этой затеей.

– Одержима?

– Думала только об этом. Я приходил и заставал ее перед магнитофоном. Она записывалась!

– Почему ты не позвонил? Не сказал мне, что она жива?

– Ты была в Америке. После смерти Бланш она взяла с меня обещание молчать. Заставила поклясться здоровьем дочери. Говорила: «Пока Аньес не в курсе, ничем не рискует!» А я волновался из-за Судковски – уж больно всесильным она его считала.

– Три дня назад я познакомилась с матерью Бланш. Она живет в Салланше, в доме престарелых. Ей сменили личность.

– Она жива?! – изумляется Луи.

– Да.

– Как ты ее нашла?

– Долгая история… Танцевала от удостоверения личности, которое нашла у Колетт дома, под телевизионной тумбой.

– Что за удостоверение?

– На имя Бланш Судковски, родившейся 7 марта 1946 года во Флюме. Отдала его Мари. Так ее зовут. Мари Роман.

– Мари… Бланш… Колетт не знала, что я нанял частного детектива, иначе голову бы мне оторвала.

Он открывает лежащий на столе конверт и протягивает статью с фотографией мужчины в сером пальто. Седой сгорбленный старичок тянет за собой продуктовую тележку.

– Как этот хмырь может всех терроризировать?

– Сам бы хотел понять… Идеальный сосед. Сдержанный, никого никогда не беспокоит. По утрам делает покупки и больше из дома не выходит. Так было до того дня, когда несчастную женщину, сфотографировавшую его из своего окна, нашли убитой. Ее звали Матильда Пенсон. Возникли подозрения, потому что он исчез сразу после этого. Забрал все свое имущество. И адреса не оставил… По данным следствия, женщина была его подругой.

– Сколько ей было лет?

– Точно не знаю, но намного меньше, чем ему. Шестьдесят три. Бедняжка.

– Он сел в тюрьму после того, как едва не убил мать Бланш. Один мой приятель, парижский сыскарь, ищет, что можно на него накопать. Нужно сообщить ему о Валансе… Почему Бланш так его боялась? Думаешь, он мог бы причинить вред собственной дочери?

– Она никогда не говорила впрямую, но это подразумевалось.

– Ты сохранил статью из «Нового детектива»?

– Помню ее наизусть. Когда я починил «проклятую», так я называл стиралку Колетт, – Луи ухмыляется, – пошел в туалет, прихватив журнал из тех, что они хранили в ящике кухонного стола. Знал, что его быстро выбросят или изорвут и сожгут. Колетт отправилась в мастерскую, Бланш была в комнате. Я стянул чудом сохранившийся журнал и закрылся в сортире, как злоумышленник. Застукай меня Колетт, могла бы навсегда лишить своей дружбы. Клянусь, у меня руки дрожали, но я должен был знать! Поставь себя на мое место! Я поискал и нашел статью, которую Колетт читала вслух: «Подозреваемый в бегах». Начало статьи напугало бы любого. Судковски напал на женщину, которая решила его бросить. В журнале напечатали его фотографию – из тех, что делают в полиции. Снимок был недавний. Этот тип сбежал после нападения на Пенсон, его разыскивала полиция. Статья говорила, что у него уже были проблемы с правосудием и его сажали за акты жестокости.

– То есть он вышел из тюрьмы, но не успокоился?

– Да.

– И в конце концов убил.

– Почти. Жертва, уроженка Марселя, выжила чудом, но была так изуродована и травмирована, что вернуться к нормальной жизни сможет через годы.

Он закрывает глаза.

– Помнишь что-нибудь еще?

– Нет. Я вернул журнал в ящик и ушел. Он сбежал от полиции, и я все время боялся за женщин. Караулил у сапожной мастерской… В разное время суток. Это было в 2004-м, перед началом лета. Меня подмывало отправиться в жандармерию и заявить, что Колетт и ее подруга в опасности, но я не мог этого сделать: раз Бланш прячется у Колетт, значит, не доверяет легавым.

– Какой она была, Бланш?

– Милой. Застенчивой. Вылитая твоя тетушка и в то же время совсем другая. Жизнь у них была разная, история тоже. Колетт всегда сливалась с пейзажем, Бланш не смогла бы, даже захоти она…

Луи бросает взгляд на свадебную фотографию, словно просит прощения у своей половины.

– Когда я впервые увидел Бланш, ей было около шестидесяти… Я и пальцем не пошевелил, но тебе признаюсь: я мечтал уложить ее в постель. Жаждал обнять и покрыть поцелуями. Сейчас такого не говорят, но если бы я смог заняться с ней любовью, стал бы счастливейшим из мужчин.

Наш разговор принимает более чем неожиданный оборот. Луи, булочник на заслуженном отдыхе, у которого мы покупали шоколадные хлебцы, возвращаясь из «Тако» в четыре утра, сидит в клетчатой рубашке под свадебным фото и делает мне неожиданнейшее признание.

– Ты влюбился?

Он отвечает изумленным взглядом, но сразу:

– В нее нельзя было не влюбиться. Не-воз-мож-но! Она была… слишком женщина, слишком красавица, слишком все. В нее мог бы влюбиться весь мир. Даже камень или речной голыш.

– Чувство было взаимно?

– Конечно, нет. В Гёньоне она искала покоя, а не любовного приключения с таким старым пердуном, как я. Колетт и Бланш были очень близки. Сказочно близки.

– Хотела бы я иметь их общую фотографию…

– Думаю, таких не существует.

– Но они покидали дом? Ходили куда-нибудь?

– Насколько мне известно, нет.

– Безумие, иначе не скажешь! Считаешь, они могли выдавать себя друг за друга?

– Вряд ли.

– Когда ты узнал о Бланш? О том, что Колетт ее прячет?

– После чемпионата Лиги.

– Ты о победе Гёньона на «Стад де Франс»?

– Да.

– В 2000 году?

– Да.

– Когда Колетт исчезла на несколько дней?

– Да.

– Она была с Бланш?

– Да. И вернулась с ней.

– Бланш прожила в Гёньоне семь лет?!

– Да. Семь.