3 ноября 2010

Майор Рампен вручает мне разрешение на захоронение Колетт.

– Ваша тетя не болела никакой заразной болезнью и не носила никакого аппарата с батарейкой. Она не оставила указаний, запрещающих изъятие органов. Мы не обнаружили следов ракового заболевания или беременности. Она скончалась от инфаркта миокарда, в просторечии – сердечного приступа, во сне. Кровоток к сердцу был заблокирован и разрушил часть сердечной мышцы. Сердце утратило способность направлять кровь к другим органам. Сердечная недостаточность оказалась фатальной. Вы должны заявить о ее смерти в мэрию по месту кончины и обратиться в похоронное бюро и мэрию того места, где ее предадут земле, если это не Гёньон… Нужно, чтобы мэр…

Сирил Рампен бледнеет, а я бормочу, повторяя снова и снова:

– Мне очень жаль, я не могу… Мне очень жаль… правда жаль… простите… Простите.

На меня нападает чудовищный хохот. Я прячу лицо в ладонях, повторяю себе: «Ты должна успокоиться…» – но слово «беременность» щелкает в мозгу, как пьяный вдрызг пинбольный шарик.

Стоящий рядом Льес молчит. Я чувствую на себе его недоумевающий взгляд, но не могу поднять голову. Я еще никогда так не смеялась, у меня даже живот разболелся.

Капитан продолжает бесстрастным тоном:

– К разрешению на захоронение следует приложить свидетельство о смерти и разрешение запечатать гроб, выданные отделом записи актов гражданского состояния коммуны, где скончалась ваша родственница.

Он протягивает мне энный по счету формуляр, и я вцепляюсь в него мертвой хваткой. Дальнейшее растягивается на целую вечность. Льес задает вопросы, я стою рядом и пыхчу.

Что нужно сделать в первую очередь? Кто заберет мою тетю? Когда? Колетт будет лежать в похоронном бюро Гёньона, прежде чем отправиться в крематорий? Ее забальзамируют? Имеет ли законную силу последнее распоряжение Колетт Септамбр? Что будет с телом женщины, которая уже три года лежит в могиле вместо Колетт? Когда состоится эксгумация? Кто будет присутствовать?

Я лишилась дара речи. Тело ведет себя очень странно: с одной стороны, на него вроде как напал столбняк, с другой – невероятная легкость. Душа ликует, безумный смех набирает силу под влиянием беседы Рампена и Льеса. Я как будто очутилась в другом мире и происходящее меня не касается.

Капитан наконец отвечает:

– Такое случается, это нервное, на похоронах мы не раз наблюдали подобный эффект.

Я соображаю, что он говорит обо мне.

* * *

Папа умер на море, в десять утра. Папа умер в Кассисе. Там так красиво, что трудно выбрать место упокоения нелепее. Пусть бы он ушел зимой, после концерта, старым и усталым, в затрапезном, сером, продуваемом всеми ветрами городке. Папа «смежил очи» в воскресенье 21 июня 1987 года, в первый день лета. В возрасте 37 лет, под волшебным, чарующим светом юга Франции.

День Праздника музыки забрал на небеса одного из самых великих своих глашатаев. Папа сидел на террасе и пил чай, читая музыкальный журнал. Было +20 °C. Мама держала его за руку, рассеянно наблюдая за прохожими. Он вдруг опрокинулся вперед, чашка упала и разбилась, ладонь выскользнула из маминых пальцев. Папа умер за столиком бистро, даже не за роялем.

Один из туристов, врач, попытался его реанимировать, но ничего не вышло. Пожарные тоже пробовали, но он был мертв к их приезду.

Родители десять дней играли прелюдии Баха на концертах в Марсельской опере с Большим Парижским симфоническим оркестром. Мы втроем жили в гостинице с видом на гавань – я присоединилась к ним на уик-энд. Папа с мамой разрешили мне прогулять школу в следующий понедельник, учебный год все равно заканчивался. До следующего сентября я в лицей не ходила.

Я еще спала, когда в комнату вошла мама, села на край кровати, погладила меня по щеке. Я открыла глаза и увидела ее залитое слезами лицо. Взгляд светлых глаз изменился, словно что-то мгновенно покинуло их. Горевший в них огонь. Он так и не вернулся.

– Папа ушел, – сказала она.

Я недовольно поморщилась.

– Ушел?

Мама была очень трепетной, и слезы у нее вызывал даже вид засохшего растения, поэтому я не поняла смысла сказанного. Она сжала мою ладонь и шепнула между двумя всхлипами:

– Он умер.

Некоторые слова доходят до человека не сразу. Иногда за несколько секунд или минут, а бывает – за годы.

Накануне они «навели красоту» перед последним концертом и во второй половине дня ушли из отеля, одетые в черное. Меня оставили одну – я не захотела пойти с ними, несмотря на все уговоры. Мне до чертиков надоела классическая музыка. В 1987-м я слушала «Дуэль на солнце», «Голубой отель» и «Не уходи». Я часто спрашивала себя, не виновата ли в уходе отца последняя песня. Я часто орала ее в своей комнате, где всегда царил жуткий бардак.

Текст звучал, как наказание:

Вместо концерта я пошла в кино в Кассисе смотреть «Конец лета»[32]. Фильм мне ужасно понравился. Потом съела в порту фруктовое мороженое и вернулась в гостиницу, где у нас было два смежных номера: седьмой и восьмой. Я жила в седьмом. Мне потом пришла в голову идиотская мысль: поселись я в восьмом, папа не умер бы. Цифра семь защитила бы его. После концерта они зашли ко мне. Я смотрела по телевизору Новости Елисейских Полей и рассеянно чмокнула их, чтобы не отвлекаться от программы Мишеля Дрюкера, у которого гостем в студии был Жан-Жак Гольдман.

Мама спросила: «Хороший фильм?» – я буркнула «да», не вдаваясь в детали. Папа поинтересовался музыкой, я назвала ее суперской – чтобы он отстал.

Я хотела быть Полиной Лафон. Милой, нежной сексапильной блондинкой, а не черноволосой и плоской, как доска, на которой режут колбасу. Мне было не до звукового ряда картины.

Папа сел рядом и смотрел вместе со мной передачу до самого конца, как загипнотизированный. Дома у нас телевизора не было – родители жили на другой планете. Они никогда не смотрели видеоклипы, «Топ 50» и «Детей рока». Папа соприкасался с Моцартом, Бахом и Шопеном, а не с Этьеном Дао, Крисом Айзеком[33], Мадонной и Эльзой. Слушая Гольдмана, он несколько раз улыбнулся и повторил: «Хорошо написано».

Я любила его… издалека. Он был красивый, высокий, стройный и мечтательный. Я любила его, как любят вечно отсутствующее существо. Они с мамой часто уезжали, а когда возвращались, он садился за рояль и репетировал. Я не понимала, почему он так усердствует, если клавиатура – его естественное продолжение.

– Иначе можно все потерять, дорогая.

– Потерять?

– Нужно работать каждый день, чтобы не лишиться пианино.

Мы с мамой вышли из гостиницы и увидели, что терраса заполнена людьми, они смеются, дети бегают, все едят мороженое и пьют кофе, вдали сверкает синева моря, светит солнце, лодки, яхты и корабли раскачиваются на воде. А над нами шел дождь. Как на моем старом детском постере со Снупи: «Над нашим поколением всегда дождит». Капли из тучки падали только на нас, а вокруг стояла дивная погода.

Нам пришлось принимать решение: где навечно упокоится папа? Конечно же в Гёньоне, поближе к сестре. Там, где ему дали возможность заниматься музыкой. Но жил он в Лионе. Учился в этом городе, дал там свои первые концерты. Кроме того, собраться в Лионе, если друзья и поклонники захотят прийти на могилу, будет проще, чем в Гёньоне. Мама не произносила ни слова. Я не могла двигаться вперед, видела перед собой на метр, не больше, словно бы чем-то ослепленная. Мне требовалась рука, чтобы ухватиться за нее, и лучший друг отца, директор Лионской консерватории Ален Терзиефф взял все хлопоты на себя, выбрал место на кладбище Гийотьер и заказал перевозку тела из Кассиса в Лион.

Колетт с Луи Бертеолем сели в скоростной поезд и через сорок минут были на вокзале Лион-Пар-Дье. Их ждала машина. Колетт хотела быть на кладбище, когда гроб опустят в могилу. Я узнала тетю, только когда она подошла совсем близко. Колетт постарела на десять, а то и на двадцать лет, и ее волосы поседели в ночь с 21 на 22 июня 1987 года, кроме того, она была в черной одежде.

Всю церемонию эта песня[34] крутилась у меня в голове. Я не слышала речей священника и папиного друга Алена. Не слышала музыку, которую коллеги играли для него на скрипках. В мозгу звучала только эта песня Мари Лафоре. Из-за седых волос моей тети.

Многие гёньонцы приехали проститься с братом «их» Колетт Септамбр, все были тихими и собранными. Никто не должен умирать в тридцать семь.

Они делали это ради Колетт. Мало кто помнил папу в Гёньоне. Он был мальчиком с фотографии, висевшей в холле мэрии и городском клубе. Он рано покинул город, стал юным вундеркиндом, иногда его показывали по телевизору, время от времени он возвращался и давал концерт классической музыки, мало кого интересовавшей.