1 ноября 2010

Я всего три дня живу в доме на улице Фреден, но мне кажется, что прошла целая вечность. Прослушивание кассет замедляет время, переносит меня в иное место, возвращает в прошлое. Все ориентиры исчезли, я то и дело задаюсь вопросом «А какой сегодня день?» – «Утро воскресенья, и ты проплакала всю ночь». Вместо того чтобы достать из-за телевизора заброшенный туда вчера вечером телефон, я допила все виски доктора Пьери, всхлипывая, как теленок, которого разлучают с матерью. Меня одолевают вселенская печаль и чудовищное похмелье.

Заговорив со мной впервые после того, как я увидела целующихся Натали и Жака Добеля, она спросила: «Откуда эта грусть?» Колетт говорила так обо всем – о радости, ангине, головной боли, хорошей или плохой новости. Ссылалась на Мохтара, хотя о нем самом рассказывала мало, и я догадывалась, что это деликатная тема. Стоило клиенту упомянуть его имя, и она мрачнела и замыкалась. Поверить не могу, что он ее удочерил! Что еще я узнаю, слушая кассеты? Отправляюсь спасать телефон. Пыхтя от натуги, двигаю чудище с телевизором, поднимаю беднягу, пытаюсь включить, не получается: он мертв. Телефон подарил мне в 2007 году Пьер – в Штатах, перед тем как бросил. «Последний писк». Он никогда не говорил ничего подобного, слова технология, виртуальный, система, прогресс, технический отсутствовали в его лексиконе. Он прекрасно обходился без них, записи и заметки делал в тетрадях перьевыми ручками, а запасные баллончики с чернилами покупал в канцелярском магазине в 8-м округе Парижа.

– Вот, держи, последний писк, – сказал он. – Утверждают, что делает фото и видео немыслимого качества.

Я подумала: «Откуда это выражение?» – не вслушиваясь в смысл, а если бы дала себе труд задуматься, поняла бы, что некая часть моего мужа уже покинула меня.

– Но звонить-то с него можно? – ироничным тоном (как мне показалось) спросила я. Он не рассмеялся:

– Дурацкая шутка, Аньес! Эта фигня стоила уйму денег.

Он назвал цену в долларах. С каких пор Пьер взял моду говорить о деньгах? Только не он, не Пьер. Не «мой» Пьер. И он никогда не называл меня дурой.

Мой «последний писк» повторил мой первый вопль. Лай. Мычание. Крик. Не помню, какие еще звуки я издавала в прошедшие месяцы, но изъяснялась, как смертельно раненное животное. Две недели спустя Пьер собрал чемоданы. Я успела несколько раз сфотографировать его этим… аппаратом в первый вечер, когда разобралась в нем с помощью Корнелии и Аны. Видео не осталось. Я снимала полнометражные картины с мужем в главной роли, их смотрел весь мир, но ни одного любительского кадра у меня не сохранилось. Правду говорят: жизнь – насмешница.

1 сентября 2007 года он вернулся домой как обычно. Я заканчивала новый сценарий. Помню все в мельчайших деталях, хотя лучше бы забыла навек. Я едва взглянула на него, небрежно коснулась губами щеки, вышла из кабинета и – желая понравиться? соблазнить? оставить его при себе навечно? (такая вот у нас была игра с самого начала совместной жизни) – сказала:

– Садись, я расскажу тебе наш будущий фильм.

На мне было длинное красное платье с большим вырезом, которое я выбросила в тот же вечер. Мне показалось, что оно залито кровью, цвет стал вестником несчастья. Я не смогла бы не то что надеть его еще раз, но даже увидеть на другом человеке. Пьер был в джинсах, черной футболке с длинными рукавами и любимых серых кедах. Он сел напротив меня, и я начала. Возбужденная, заикающаяся, умирающая от страха:

– Это история винодела из Калифорнии, единственного сына в семье. Он унаследовал виноградник. Все его браки развалились, романы ничем не закончились. Детей у него нет, следовательно, нет и наследника. Однажды он получает анонимное письмо. От кого? Почему вдруг? Оно обвиняет его компаньона, его правую руку, его давнего друга. Человека, которому он доверяет, как никому другому. В письме столько подробностей, что он начинает собственное расследование и выясняет невероятные вещи! Он узнает, насколько был слеп в отношениях с миром, потому что между ним и миром стоит этот человек… Мне захотелось сочинить историю в стиле Дафны Дюморье, вывернув ее наизнанку. Вместо Ребекки – его компаньон, полная противоположность мадам Денверс… Он любезный, забавный, симпатичный человек… Я сбивчиво объясняю… Мне хотелось написать чуточку зловещий сценарий наподобие «Дьяволиц» Клузо… Умираю от жажды, выпьем чего-нибудь?

Не дожидаясь ответа, я отправилась на кухню, чтобы сделать два чая со льдом и зеленым лаймом. Пьер пришел следом, а я и не заметила. Он встал у меня за спиной, положил ладонь мне на живот и шепнул:

– Я ухожу.

Больше ничего не произошло. Я не обернулась с глупой улыбкой, не попросила повторить, глядя ему в глаза, не задала взглядом беззвучный вопрос. Его слова обездвижили меня, как пуля в затылок или стрела, пропитанная ядом кураре. Так поступают с животными ветеринары. Я долго стояла, держась за ручку холодильника. Он отвернулся и исчез. Я ухожу.

Внезапно бурным потоком, наводнением нахлынули воспоминания: Пьер целует актрису, которую я взяла на маленькую роль в моем последнем фильме. Артист Пьер целовал артистку. Не мой муж целовал хорошенькую молодую женщину. Во время съемки я не осознала, что вижу. До меня доходит, как до жирафа… Красотку выбрала я сама. «Это маленькая роль, дорогая Одри. Но важная, сами поймете. Для меня нет ролей второго плана». Я дала ей работу. Мы обменялись рукопожатием. Съемки прошли отлично. Она была на заключительной вечеринке. А я ничего не заметила.

Когда я вернулась в гостиную, Пьера там не оказалось, его машина исчезла с парковки. Бугенвиллеи расцвечивали стены дома в пламенеющие оттенки розового и алого. Я как зомби поднялась в спальню. Пьер забрал некоторые вещи из гардероба – немного, как будто отправлялся на несколько дней в командировку.

Мне хочется пойти в церковь, увидеть призрак папы за органом, Колетт. Я должна увидеть того ангела в глубине слева, который, если верить словам тети на кассете, похож на Блэза де Сенешаля. Что-то падает к моим ногам, когда я отодвигаю тумбу. Конверт. Опускаюсь на колени, чтобы понять, откуда он взялся. Его специально положили в нижний ящик и прижали другим, который не сдвинулся с места, когда я рывками тянула тяжеленного мастодонта к себе.

Достаю конверт дрожащими руками, спрашиваю вслух: «Что это, Колетт?»

Два крафтовых конверта. Оба не подписаны. Открываю первый. Испытываю шок. Потом второй. Еще одно потрясение. Дьявольщина! Поверить не могу!

Набираю 118 – новый номер справочной службы, получаю нужный телефон, меня соединяют. Натали отвечает сразу. Слава богу, я боялась, она что-нибудь освещает вместе с любимым блокнотом.

– Это Аньес. Я разбила мобильник. Пойдешь со мной на мессу?