Кассета № 7

КОЛЕТТ

Сегодня 7 января 2003 года. Я расскажу тебе о Бланш. Мне было шесть или семь лет, когда я впервые ее увидела. Она сидела в глубине класса за партой, которая пустовала весь год.

«Познакомьтесь с Бланш», – сказала учительница, но все посмотрели не на нее, а на меня – «деревенщину». Даже Блэз.

Колетт зовет кого-то: «Бланш! Бланш! Иди сюда!» Я слышу шаги и женский голос: «Иду, иду». Голос нежный, как у тети. Сердце заходится, мне кажется, я брежу. Перематываю обратно и слушаю еще раз: «Иду, иду». И еще раз: «Иду, иду». Тетя была не одна, когда наговаривала кассеты.

БЛАНШ

Я здесь.

КОЛЕТТ

Я кое-что записываю для Аньес. Хочешь что-нибудь сказать?

БЛАНШ

Для Аньес?.. А что?

Тихий ангел пролетел…

БЛАНШ

Это не опасно?

КОЛЕТТ

Мы успеем умереть, прежде чем она начнет их слушать.

БЛАНШ

Ты уверена?

КОЛЕТТ

Конечно, давай.

БЛАНШ

Ну не знаю…

КОЛЕТТ

Расскажи, как впервые увидела меня.

Долгая пауза.

БЛАНШ

Здравствуйте, Аньес, меня зовут Бланш. Я бы очень хотела увидеться с вами. Встретиться.

Она останавливает запись. Надолго? Понятия не имею.

БЛАНШ

Мы впервые встретились в начальной школе имени Пастера, она существует и сегодня. Шел 1953-й. Я точно знаю, потому что Найя была еще жива. Умерла через несколько дней. Когда мы уехали в Клермон-Ферран. Мне не удалось выпустить ее из клетки. Вернуть ей свободу. Моя львица родилась в Африке, она была старая, усталая, больная. У нее испортился желудок, и один негодяй отдал ее моему родителю за ломоть хлеба.

Я нажимаю на «Стоп». В комнате тихо. Который сейчас час? Эти кассеты затягивают, кажется, у меня уже появилась зависимость. Я ни разу не вспомнила о Пьере. Значит, это возможно!

У Бланш тот же диапазон голоса, что у Колетт, та же манера произносить слова. Можно подумать, что они всегда жили вместе. Я пытаюсь представить себе ее лицо.

БЛАНШ

Я даже не удивилась, когда увидела тебя. Мне это не показалось странным. Я родилась в бродячем цирке и выросла на руках у Натальи, бородатой женщины, Фабрицио, мужчины ростом метр и два сантиметра, Нестора, который тягал наковальни, и Влада, у него была огромная голова, это называется мегацефалия… Мой родитель в конце концов оставил его на крыльце какой-то больнички.

В нашем цирке было много несчастненьких, не похожих на нормальных людей. Но мы любили друг друга. Публика аплодировала артистам и глазела на монстров: чем страшнее они были, чем калечнее, тем охотнее зрители выкладывали деньги. Бедняге Владу приходилось хуже всех. Но настоящим чудовищем был мой родитель. Он знал один язык – побои. Колотил и животных, и нас. Странность была моей повседневностью, потому я и замерла, когда я увидела тебя, котеночек. Ты останешься лучшим моим детским воспоминанием. Моим единственным воспоминанием. У меня не было детства. Я очень рано начала работать. Грохочущая музыка, возвещавшая наш приезд, совершенно не соответствовала тому, что мы чувствовали. Та, та, та, та, та. Свет, звуки оркестра, шумная музыка. А реальность была ужасна. Я дрожала, у меня крутило живот, я боялась публики, жаждавшей острых ощущений, исходившей жадным нездоровым любопытством. Я любила только глаза детей, которым внушала восторг. Я была акробаткой и ходила по проволоке.

«Добро пожаловать, дамы-господа, подходите ближе! – кричал мой родитель. – Вы увидите невообразимое! Исключительное…»

У нее срывается голос.

БЛАНШ

Остановлюсь пока на этом. У меня получилось? Хорошо говорила?

Я выключаю воспроизведение. «Котеночек». Бланш назвала тетю «мой котеночек».

В дверь стучат. Проклятье! Я забыла закрыться на ключ. Я никого не жду и ни с кем не хочу говорить. Я не двигаюсь. Сижу, съежившись, в полумраке комнаты.

– Аньес!

Я сразу узнаю голос Льеса.

– Ты там?

Это Натали Гранжан.

Не шевелиться. Телефон вздрагивает – это Льес, и я не отвечаю. Приходит сообщение от Натали: «Я не нашла уведомления о смерти твоей тети».

Вскакиваю и бросаюсь к двери, боясь, что они уже ушли. Нет. Подпрыгивают от неожиданности на пороге.

– Ты как? – спрашивает Льес.

– Нормально.

– Спала?

– Нет, задумалась. Слушала записи.

Льес и Натали входят.

– Здесь нашли Колетт? – спрашивает Льес.

– Она жила в этом доме.

– Ну дела… – присвистывает он.

– Ты долго тут пробудешь? – с ужасом в голосе интересуется Натали. – Меня от этого места дрожь пробирает.

– Я приехала на двадцать дней.

Натали вглядывается в мое лицо и мягко просит:

– Поживи у меня.

– Не переживай, я справлюсь. Если станет невмоготу, перееду в «Монж».

Льес пялится на матрас на полу в центре гостиной, на груду кассет и магнитофон.

– У нас был такой в детстве.

– Это он и есть. Тетя его сберегла.

– Потом у тебя появилась камера, и ты все время нас снимала. Пленки остались?

– Думаю, их украли. Вместе с кассетами. Я слишком поздно спохватилась. А может, все потерялось при переезде. Который час?

– 18:20, – отвечает Натали.

– У меня есть абрикосовый сок и всякие-разные чипсы-орешки. Соблазнитесь? Устроимся на кухне вокруг стола, разольем сок в стаканы из-под горчицы, «закуску» высыпем в салатник.

– Я поискала в архивах и не нашла ни следа уведомления о смерти, – говорит Натали, зацепив горсть чипсов.

– Но я же ходил на похороны! – восклицает Льес. – То есть был в курсе событий. И не я один. Утром на кладбище собралось человек пятьдесят. Луи Бертеоль зачитал текст – о чем не помню, но красивый. Потом гроб опустили в могилу.

– Насколько я помню, о похоронах Колетт мне сообщил Луи, назвав дату и время. А еще Паскаль.

– Паскаль?

– Флористка с улицы Жан-Жореса. Лично я газету не читаю, и уж тем более траурные объявления. В Гёньоне, как повсюду в маленьких городах, новости распространяются со скоростью полета пули: все узнали, что твоя тетя умерла.

– Луи сообщил мне с опозданием – из-за разницы во времени, сказал, что погребение состоится немедленно, поскольку сейчас разгар августа и похоронщики не смогли предложить другого времени. «Пока долетишь, Колетт уже опустят в могилу». Честно говоря, меня это вполне устроило, а вот Ана очень расстроилась. Я попыталась уболтать ее каким-то банальным трепом вроде «важно, что она останется в наших сердцах и мыслях». Мы поставили свечи в соборе Святого Себастьяна. Свечи в Америке за упокой души моей бедной тети, скончавшейся в Бургундии.

– У сапожной мастерской очень быстро появились новые хозяева, и никто вопросов не задавал. Ты жила далеко, я тебе сообщил, вот и все.

– И вот мы здесь, в этом доме, хрустим чипсами. Не зря говорят, что жизнь – странная штука.

– Еще какая! – соглашается Льес. – Мне могла бы не напоминать, Нат.

– Буду, ведь я журналистка, всякого насмотрелась.

– Я понятия не имела, что вы знакомы.

– Да Натали мне как сестра, – отвечает Льес. – Мы корешимся с детского сада. Раньше я ее не любил, считал задавакой.

– А я его – жалким наркошей.

– И правильно. Мы снова встретились в двадцать лет на пьяной гулянке. В хорошем месте в правильный момент. Разговорились. И больше не расставались. Мы можем быть друзьями. Без проблем.

Натали награждает Льеса невыносимо нежным взглядом.

– Я отвела его на детокс. Таскала много раз. В конце концов он справился. У него получилось. Так всегда бывает.

– Она упрямая, как ослица, и не отставала, пока я не победил.

– Я много лет уговариваю его заняться писательством, – говорит Натали. – Льес пишет блестяще, но не верит в себя. Шарпей разрушил его мозг.

Тихий ангел вернулся. Может, тетя. Или отец. Или мать. Или Бланш. Или все четверо вместе, взявшись за руки.

– В какой момент возникли подозрения насчет этого типа?

– Я узнала, когда он уже уехал на юг Франции, – отвечает Натали. – Ходили всякие слухи. А ему вынесли «благодарность за плодотворную деятельность». Ни одна жертва не обратилась в полицию. Насколько мне известно… Позже я выяснила, что мальчики злословили на его счет между собой, зубоскалили, спрашивали друг друга: «Тебя доктор Шарпей тоже осматривал?»

На меня накатывает дурнота, и я закрываю глаза.

Натали завелась с пол-оборота, шея у нее стала пунцовой.

– Он курировал юниоров, – говорит Льес. – Идеальная позиция. Но в раздевалках ему нечего было делать, это полный маразм, он даже не был врачом… Не знаю, как тебе объяснить… Шарпей был наглец. Высокомерная скотина. Никто не пошел бы против него. Время было другое, слово руководителей становилось законом. Заводская иерархия воспроизвелась внутри клуба. Мерзавец царил и правил своим маленьким мирком. Руководил службой информации. Короче, господствовал и на заводе, и в футболе.

– Сегодня все иначе. Мужики в костюмах и галстуках, мелкие начальнички больше не пугают ни взрослых, ни детей… Хотя на этот счет есть разные мнения. Я знаю точно: всегда найдутся подонки, которых тянет на невинных.

– И сколько лет он «священнодействовал» в клубе?

– Держись за стул. Готова?

Я киваю.

– С 1956-го по 1980-й.

– Двадцать четыре года, – подхватывает Натали. – Двадцать четыре сезона, причем большую часть – с юниорами.

– Жена у него была?

– Нет.

– Дети?

– Нет.

– Когда он умер?

– В прошлом году, – отвечает Натали, – я ездила, чтобы разузнать подробности.

– Насчет чего?

– Был это несчастный случай или самоубийство, никто так и не выяснил. Половина головы была изуродована, как от сильного удара, и мне захотелось ясности. Тело выловили из моря у побережья Канн три дня спустя после исчезновения Шарпея. Судебный медик не пришел к бесспорному выводу насчет причины падения. Была это случайность, злой умысел или на него напали? Возможно ли, что катер или яхта зацепили его после падения в воду? Точно можно сказать одно: он был жив до утопления. В легких была вода. Скорее всего, его ударили по голове и сбросили в море.

– Ты выяснила что-нибудь новое?

– Ни-че-го.

– Легавые знали, что его подозревали в педофилии?

– Вряд ли. Я выдавала себя за провинциальную журналистку, интересующуюся бывшим жителем Гёньона. Я ничего никому не сказала, не хотела привлекать внимание. Полицейские остановились на варианте «несчастный случай», в тот день на побережье Средиземного моря дули сильные ветра.

– Ну, значит, море отомстило за детишек, – вмешался в разговор Льес и долил себе сока. – Фу, гадость! Я вообще-то голодный. Схожу за пиццей к Жозефу.

– Он все еще работает?

– Жозеф вечен. Если забыла, он – отец Иисуса, – скалит зубы Льес. – В католической религии много говорят о матери и совсем мало – об отце. Жозеф с очень-очень-очень давних пор готовит пиццу на Соборной площади. Мне кажется, я всю жизнь вижу его грузовичок на одном и том же месте. В ста метрах от мастерской Колетт. Можно подумать, он ровесник этой романской церкви, отбрасывающей спасительную тень летними вечерами. Скоро вернусь… – Льес выходит.

– Возьми деньги в моем бумажнике, он на полочке у входа.

– Забудь, я не бедняк какой-нибудь, смогу заплатить за три пиццы. Заказывайте, девушки. Кому какую?

Я смеюсь. И вспоминаю лучшую пиццу в своей жизни, которую ела в Аяччо, у Маринеллы. Кстати, она называлась «Ла Маринелла». Я помню аромат, вкус, сочность, тенистую террасу с видом на Средиземное море, Пьера, пожирающего меня взглядом. Мы были до смерти влюблены, предвкушали, как будем наслаждаться огромной тонкой пиццей, поданной на блюде из нержавейки, а потом устроим себе сказочную сиесту. Я обязательно вернусь к Маринелле! Впервые за три года у меня появился план…

– Мне – сыр и помидоры! Так и не выучила, как она называется, «Маргарита» или «Королевская».

– Я буду то же самое! – присоединяется Натали.

– Заказ принят. Только не надо меня обсуждать, пока я отсутствую.

Льес закрывает за собой дверь.

– Вы на машине?

– Угу… – Натали кивает. – Его мотоцикл нагоняет на меня ужас.

Она встает.

– Нужно позвонить подруге, сказать, что задержусь еще ненадолго.

Она идет в сад, захватив телефон.

Я больше не одна и решаюсь войти в комнату со швейной машинкой, гладильной доской и шкафом, где хранится тетина коллекция. В ее тетрадях записана история футбольного клуба Гёньона с 1965-го по 2000-й год. Тридцать пять лет она вырезала каждую статью из газеты – и вдруг перестала. Почему? По какой причине люди так поступают? Тяжело заболевают гриппом и долго не встают с постели? Происходит судьбоносная встреча? Надоедает до чертиков? Странное поведение для фанатки…

Думаю, стоит отдать коллекцию клубу, болельщикам, посвятившим почти всю жизнь гёньонскому футболу. Обсужу это с Мишелем Шоссеном, другом тети. Именно он заставляет биться сердце истории клуба на Фейсбуке[19]. Я разглядываю фотографии бывших игроков, антологию матчей, современных спортивных событий, которые он размещает, и меня восхищает запечатленная на них страсть. Может, Колетт хотела, чтобы я использовала этот материал для фильма о футболе? Лучшая известная мне картина на эту тему – «Удар головой», его снял в 1973 году Жан-Жак Англад, главную роль играет Патрик Деваэр. Раньше мне эта мысль в голову не приходила. Наверное, я ее разочаровала. Очень сильно разочаровала.

Натали возвращается, присоединяется ко мне в комнате для шитья.

– Льес рассказал тебе о Шарпее?

Я сразу понимаю истинный смысл вопроса – по взгляду и интонации.

– Да. Гнусный «медицинский осмотр» превратился в кошмар. Ему было семь лет.

– Вряд ли он единственный. Я веду тайное расследование. Не хочу говорить с ним об этом, с него довольно! Я встречаюсь с людьми, задаю вопросы, и все теряются, нет – смущаются. Многие ничего не знали. Когда любишь спорт, часто не замечаешь зла, которое бродит поблизости. Другие были в курсе. Недавно я зашла купить краску у одного приятеля. Очаровательный человек, ровесник Льеса. Мы поговорили о жизни, и я – поди знай почему? – задала вопрос, спросила, играл ли он в детстве в футбол и помнит ли Шарпея. Мой приятель побледнел и ответил: «Это была мерзость». – «В каком смысле?» И тут его прорвало… Заявил, что «гад» никогда бы к нему не подступился, потому что он был упрямым и крепким, а тот выбирал робких и хрупких – идеальных жертв. Еще я узнала, что наш друг Кристоф Делануа, слегка чокнутый маргинал, часто проходит мимо его магазина, снова и снова напоминая о грязном подонке… «Ты понимаешь, Натали? – спросил он. – Я каждый день думаю об этом гаде Шарпее. Уверен, он его мучил. Когда мы были детьми, Кристоф пытался попросить меня о помощи, я отмахнулся. Мы были малолетними придурками и не говорили о таком… Нам с ребятами было по десять лет, мы поехали в Маноск, на стажировку, а когда вернулись, Кристоф изменился. Начал всех сторониться. Я не смею выйти и спросить, что именно негодяй с ним сделал, но знаю, чувствую, что он причинил ему зло».

– Сколько было таких Делануа?

– А черт его знает. Некоторые отказываются общаться со мной. Я попыталась связаться с другом детства Льеса и получила отлуп.

Натали смотрит на коллекцию, которую я выставила на гладильный стол.

– Что это такое?

– Свет. Свет футбольных стадионов, который моя тетя коллекционировала годами. Антипод Шарпея. Красота игры. Красота команд. То, что заставляло тысячи гёньонцев приходить на стадион, чтобы увидеть матчи. То, что годами заставляло сильнее биться сердца. То, из-за чего Колетт дрожала всем телом после пропущенного или забитого гола.

– Не знала, что ты любишь футбол.

– Я и сама не знала.