Кассета № 19

КОЛЕТТ

Запись истории Жана. Для Аньес. Сегодня…

Я слышу ее шаги. Она выдвигает ящик, закрывает его. Я пытаюсь угадать, в какой она комнате. Тетя возвращается к магнитофону.

КОЛЕТТ

…5 сентября 2005.

Один такт, один вздох.

КОЛЕТТ

Мне сказала твоя мать. Ханна кричала и повторяла: «Жан ушел». Я решила, что она его обвиняет. Что мой брат ушел к другой. Он был красив, улыбчив и – главное – волшебно играл на пианино, так почему бы ему не околдовать чье-нибудь сердце? Не завладеть душой другой женщины?

Потом твоя мать сказала: «Они оказались бессильны…» Это самое «они» причинило мне самую жестокую в моей жизни боль. Мне привиделись люди вокруг Жана, пытающиеся делать искусственное дыхание, я увидела, как упал его метроном, поняла, что они – это не ты и не она, а прохожие или медики. Голос в моей голове твердил: «Он слишком молод, он не может умереть раньше тебя. Ты чинишь обувь, ты не так важна, как он, ведь он творит музыку».

Ты видела глаза слушателей на концертах твоего отца? Они намного прекраснее глаз моих клиентов, когда те забирают свои туфли или ботинки. Я так плакала, что могла бы утонуть в слезах, а потом подумала о тебе, Аньес. Я не собиралась оставлять тебя одну с Ханной, она была очень милая женщина, но я не понимала, как твоя мать справится с тобой и скрипкой без посторонней помощи. Сама знаешь, музыканты не слишком хорошо приспособлены к жизни. Твоя мама, кроме игры на скрипке, мало что умела делать, а твой отец просто погиб бы без пианино. После смерти Жана я купила черную одежду и перестала слушать радио. Помнишь? Раньше в моей мастерской всегда звучала музыка, после ухода Жана я надолго от нее отказалась. Повернулась спиной к песням.

Долгая пауза.

Я нажимаю на «стоп». В этом чемодане хранится сокровище! Встаю, чтобы налить стакан воды, открываю кухонный шкафчик и оказываюсь среди вещей Колетт, пытаюсь представить, как звучал ее голос в стенах этого последнего в ее жизни жилища. Знала она, что я однажды окажусь тут? Почему решила, что заговорит со мной только после своей смерти? Хватаю лежащую на уголке раковины губку. Сколько раз она протирала ею стол, сметая хлебные крошки? Возвращаюсь в маленькую гостиную, приземляюсь на матрас и запускаю воспроизведение.

КОЛЕТТ

Мне придется вернуться назад, чтобы все тебе объяснить. Много хорошего началось, а плохое закончилось, когда… умер мой отец. Через год после рождения малышки Даниэль, через год после того, как меня забрали из школы. Удар копытом забрал его жизнь. Я нашла отца лежащим на соломе с окровавленной головой, уже остывшего. Сильнее всего меня потрясла кровь в светлых волосах. Он был холодный. Я ужасно испугалась. Закричала. Когда мать увидела мертвое тело, она завопила и стала причитать на тарабарской смеси бургундского и местного говора, корней которого я не знаю: «Что это с нами станется? Что станется?»

Владельцы земли, маркиз и маркиза де Сенешаль, озаботились судьбой вдовы и трех сирот. Я, как тебе известно, дружила с их сыном Блэзом. И очень любила его мать. Она дарила мне конфеты, шарфики и лимонад. Они взяли мать в услужение и поселили ее с Жаном и Даниэль в пристройке. Я выбрала обучение. Я этого хотела. Не смела надеяться, что такое вдруг случится. Об учительстве я больше не мечтала, сама понимаешь, но заняться чем угодно, чтобы жить в городе, казалось мне волшебной сказкой. Больше не будет ни скотины, ни фермы, ни навоза, ни картошки, ни плуга – никакой работы, от которой ломит все тело. Все оставшиеся у нас животные были проданы. Все, кроме Бижу, тягловой лошади. Блэз уговорил родителей оставить ее. Ни одну животинку я не любила сильнее…

Те, кем пожертвовали, отчаянно кричали, когда их загоняли в фургоны для перевозки скота. Ягнята плачут, как младенцы, и Жан плакал, как они, когда я уходила со своим огромным пустым чемоданом. Я долго не выпускала его из объятий и обещала, что мы будем видеться каждое воскресенье до конца моих дней. Всю мою жизнь. Обещала, что научусь ремеслу. Я сбивчиво объясняю… Слезы брата придали мне смелости. Я впервые вошла вместе с ним во двор поместья, нарушив запрет матери. Нам, членам семьи Септамбр, не полагалось там находиться. Господин де Сенешаль открыл дверь и посмотрел на нас, как на две кучки дымящегося навоза, но я не опустила глаз, поздоровалась: «Добрый день, месье!» – и спросила, дома ли мадам де Сенешаль. Маркиз собрался было захлопнуть дверь, но тут появился Блэз. Он ждал меня. Как ангел в гёньонской церкви, скульптура в глубине левого придела. Сходи на него посмотреть, увидишь, что они и правда похожи. У меня есть наша фотография лет в двенадцать.

Она умолкает на несколько минут, и я слышу в тишине дыхание.

КОЛЕТТ

«А, Колетт… – сказал Блэз, увидев меня. Он разыграл удивление. – Как поживаешь? У тебя все хорошо?» Я кивнула и объяснила, что хочу повидать его мать, маркизу. «Пошли со мной». Отец Блэза удалился, скорчив странную гримасу. Мы с Жаном, рука в руке, следовали за Блэзом, поднялись по лестнице – везде вкусно пахло жасмином и воском. Я изо всех сил следила за своими жестами, смотрела, куда ставлю ногу, и страшно боялась что-нибудь разбить. Жан не дергался, старался идти в ногу. В девять лет он был очень высоким и тонким, как перышко. Родители иногда думали, что будут делать с этим мальчиком, так не похожим на ребятню из фермерских семей. Мама закармливала его супом, ничего другого она придумать не могла. В тот день он не задавал вопросов, потому что всегда мне доверял и держался рядом.

Я слышу, как урчит холодильник за спиной у Колетт, и представляю ее сидящей на кухне.

КОЛЕТТ

Блэз вошел в комнату и сказал: «Мама, вас спрашивает Колетт Септамбр». Он обращался к родителям на «вы». Маркиза вышла с улыбкой, как будто выплыла из сна или температурила. Она была в светлом платье с чуть нарумяненными щеками и бледно-розовой помадой на губах. Она была особенная, ни на кого не похожая. Нет, она напоминала героиню одного из романов, которые Блэз брал из семейной библиотеки, чтобы дать мне почитать.

– Здравствуйте, мадам, простите за беспокойство, но я, как вы знаете, уезжаю учиться и не могу взять с собой брата… Можно мне… увидеть большое пианино?

Она удивилась – я поняла по глазам, – но сказала «да».

– А Жану можно посмотреть?

– Да.

Мы пошли за мадам де Сенешаль и Блэзом, миновали два залитых светом кабинета с картинами на стенах и увидели его. Он сверкал, как король, посреди огромной комнаты. «Стейнвей». Шедевр. Красивее всех картин, ковров и мебели. Маркиза сказала:

– Во время войны немцы реквизировали поместье. Пианино привезли в грузовике для какого-то высокого чина. После разгрома они убежали, а инструмент оставили… Я не знаю, чей он, откуда взялся…

Я останавливаю запись, делаю глубокий вдох и выхожу в сад, навстречу солнечному лучу. Я напряженно думаю об отце с мамой. Люди мало и редко говорят о драме потери родителей и одиночестве в большом мире.

Я возвращаюсь к магнитофону, нужно продолжать. Чтобы понять.

КОЛЕТТ

Увидев свое крестьянское отражение в черной лакированной крышке, я забыла о мадам де Сенешаль, о Блэзе, хороших манерах и сказала Жану:

– Оно твое, Жан. Оно для тебя, Жан. Это пианино – для тебя.

Жан отпустил мою руку, подошел к инструменту, но не дотронулся до него и начал смеяться. Мне захотелось сохранить этот смех навсегда. Спрятать в шкатулку для драгоценностей. Я никогда о нем не забывала, слышу и сегодня. Много раз в день. Он сопровождает меня по жизни.

Маркиза улыбнулась. Блэз поднял крышку и переставил табурет к пианино. Мне захотелось плакать – сильнее, чем после смерти отца. Намного сильнее. Понимаешь, Аньес, я не знаю, почему некоторые люди добры с другими, почему они рождены для щедрости и благородства, но Блэз де Сенешаль был именно таким человеком. Жан сел, глаза у него горели.

– Давай продолжим, – сказал ему Блэз и обратился к матери: – Мама, у Жана дар. Сыграй нам менуэт Баха, первый, над которым мы работали вместе.

Когда младший брат коснулся клавиш маленькими пальчиками, у меня закружилась голова. Под влиянием чувств стало плохо и одновременно хорошо. Эмоция, овладевшая душой, была непривычной, необыкновенной. Шел 1959 год, Аньес, я росла среди навоза и грязи, а у моего маленького брата Бах был в руках, во всем теле. Блэз сказал матери:

– Он не учился сольфеджио, но способен сыграть любую музыку, услышав ее один раз.

Дети зависят от родителей. Если бы Жан зависел от маркиза, матери, отца, он пошел бы работать на гёньонский металлургический завод, в чем нет ничего постыдного. Я общалась с рабочими этого завода, мне они нравились, но маркиза взяла Жана под крыло. Так поступают только благородные люди. Мне ничего не пришлось вымаливать для брата. Он совершенно ошеломил Эжени де Сенешаль, и она решила, что Жан будет учиться сольфеджио и брать уроки вместе с Блэзом. Она об этом позаботится. Чего бы это ни стоило. Маркиза так и сказала: «Чего бы мне это ни стоило!»

Я уехала учиться ремеслу, зная, что Жан не будет тосковать, потому что пианино займет все окружающее пространство.

Колетт умолкает. Я слышу, как она встает, ставит иглу на виниловую пластинку. Первая папина студийная запись. Ноктюрны Шопена. Мой отец подарил сестре проигрыватель фирмы «Пионер» в 80-х годах, чтобы она могла слушать, когда захочется.

Папа очень редко говорил со мной о Колетт. Они никогда не ссорились. Не спорили, не упрекали друг друга. Я не помню ни одного резкого жеста, были только взгляды и молчание. Я не обращала на это внимания. Меня гораздо больше интересовали парни на мотоциклах, отношения между тетей и отцом казались чем-то неважным.

Руки дрожат… Я не стану торопиться. Буду слушать по чуть-чуть. Как подарок. Закрою глаза и положусь на случай. Пусть кассеты Колетт уподобятся книге, которую хочешь не проглотить, а смаковать. Времени у меня полно.

Я стремилась к успеху. И он пришел. Первый. Потом следующий. Сегодня никто и ничто меня не ждет, и я ничего ни от кого не жду. Наверное, это и есть удача. Ну, во всяком случае, свобода.