На берегу моря было сыро и промозгло. С воды мутной пеленой наползал туман, оседая на одежде и пробирая до костей.

Видимо, в результате стихийных бедствий что-то случилось с климатом, потому что за все время пребывания на острове я впервые наблюдала такую отвратительную погоду. А может, дело было в том, что сегодня здесь хоронили погибших, и остров это чувствовал.

После напряженных переговоров с родичами старейшины было принято решение хоронить всех в один день. Когда Алвар и Миролюб отправлялись в дружинный дом, я, признаться, не была уверена в хорошем исходе, потому что по закону Миролюба должны были судить за убийство старейшины. Не знаю, что повлияло: право ли Миролюба на месть за гибель побратима или же готовность Алвара решать разногласия силой, но, как бы то ни было, суд не состоялся, и теперь мы присутствовали на общем прощании.

Плоты со своими погибшими савойцы спустили на воду и подожгли первыми, и сейчас туман разрывало далекое зарево, невольно напоминавшее о том, как накануне горело море. Само море вернуло себе изначальный вид, и оставалось только гадать, выжил ли в нем хоть кто-то и не стало ли оно таким же, как Черное, где на глубине не было жизни вообще.

Церемония похорон не походила на ту, что мне довелось видеть в Свири. Тела павших воинов – кваров и словен – были уложены на связанных между собой плотах. Старейшину хоронили отдельно от остальных.

Берег был заполнен людьми, и атмосфера всеобщего горя давила на меня, не позволяя нормально вздохнуть. Мы с Димкой в группе савойцев стояли чуть в стороне от местных жителей, у самой кромки воды.

Аэтер во мне против воли считывала эмоции окружающих, и я не могла ничего с этим поделать. Слишком много боли, горя, страха и ненависти было здесь. Вряд ли жители острова понимали, что вчера они оказались на волосок от гибели. Однако не нужно было обладать аэтер, чтобы видеть, что в произошедшем они винят Алвара, который, потеряв в бою почти всех своих людей, вернулся в деревню с новым, невесть откуда взявшимся войском, и Грита, который спутался с чужаками, едва не погубив этим весь остров.

Грита тоже хоронили отдельно, и плот с его телом стоял сейчас на берегу рядом с нами.

У меня уже не осталось сил на слезы. Они закончились, когда от берега уходили пылавшие плоты с телами савойцев, а сидевший на земле Алвар обнимал Димку и убеждал его, что Алиш обязательно увидит дельфинов, что там, куда он отправился, много-много дельфинов и когда-нибудь, когда Дима станет старым-престарым, они обязательно еще встретятся и им будет о чем поговорить. Все это время перстень Алвара полыхал красным. Поэтому сейчас, глядя на Гриту, сидевшую у плота, я не плакала, а пыталась придумать, как уговорить девочку отпустить руку отца. Зареванный Димка топтался за спиной Гриты, и я по-прежнему не была уверена, стоило ли позволять ему присутствовать на похоронах, но Альгидрас с Алваром были непреклонны: мужчина должен отдать дань уважения павшим и его нельзя лишать этой возможности. С одной стороны, мне хотелось уберечь сына от лишней боли, а с другой – я признавала их правоту, ведь ему в любом случае придется теперь жить по законам этого мира.

К плоту старейшины подошла Альмира в алом траурном платье, и Альгидрас замер рядом со мной. Альмира под ропот толпы положила венок из неизвестного мне растения к ногам мужа. Я вспомнила похороны в Свири. Не ждали ли от нее того, что она взойдет на плот вслед за погибшим? Но, как бы то ни было, Альмира вернулась к людям, и Альгидрас наконец выдохнул.

Альтей подал зажженную стрелу одному из родичей старейшины, и тот, дождавшись, пока плот отплывет от берега, выстрелил в ворох сложенной на нем соломы. Заготовленная солома успела отсыреть от тумана, но загорелась быстро и ярко, и это случилось явно не без помощи Алвара.

Альгидрас присоединился к стрелявшим в общий плот, на котором хоронили и кваров, и словен, поскольку Миролюб выстрелить из лука не мог. Местные не возражали, однако вряд ли делали это из уважения к погибшим.

Я до последнего ожидала, что кто-нибудь еще подойдет проститься с Гритом, но, кроме его воинов, к нам подошли лишь один из его двоюродных братьев с семьей и Грана с Хелией. Грана, сгорбившаяся и поникшая, молча стояла у плота, глядя то ли на Грита, то ли на его дочь. Не знаю, верила ли она в то, что ее внук едва не погубил остров, но нас она явно считала теми, кто навлек на всех беду.

– Пора, – негромко сказал Алвар, и Альгидрас осторожно взял Гриту за плечи.

Девочка начала суетливо поправлять на плоту венки из трав, переложила поближе к руке отца нож, на рукоять которого был намотан шнурок с бусинкой, прежде украшавшей ее волосы.

– Может быть, ей хочется что-то взять на память? – предположила я.

Миролюб бросил на меня внимательный взгляд, а потом, склонившись над плотом, снял с запястья Грита кованый браслет и протянул его девочке. Грита испуганно замотала головой и принялась объяснять, что воину без него нельзя: это родовой символ. Тогда Миролюб протянул мне руку:

– Этот подержи, а мой сними.

Альгидрас забрал у него кварский браслет, а я поспешно разжала браслет на запястье самого Миролюба. Тот взял его из моих рук и надел на Грита, а потом решительно перехватил ладошку настороженно глядевшей на него девочки.

– Отпусти его. Пора, – сказал Миролюб и отвел ее в сторону.

Альгидрас передал девочке браслет отца, и она, вцепившись в него обеими руками, подошла поближе к Димке, хотя я ожидала, что она направится к Гране.

Алвар и Миролюб столкнули плот в воду. Один из воинов Грита поднял зажженную стрелу, но плот загорелся еще до того, как стрела была выпущена из лука, и сгрудившиеся в стороне зеваки отпрянули от берега.

Когда плот скрылся в тумане, Миролюб подошел к Грите и присел перед ней на корточки. Сквозь волны страха, тоски и недоверия, укрывавшие берег, я четко почувствовала его досаду и неловкость.

– Меня зовут Миролюб, – наконец медленно произнес он по-кварски. – Мы с твоим отцом – побратимы, и я обещал о тебе заботиться.

Грита, прижав к груди браслет отца, вскинула на него настороженный взгляд.

– У меня очень красивый город, – продолжил Миролюб. – Там много цветов. И у тебя будет много…

– Кукол, – подсказала я по-русски, а Алвар перевел Грите.

Девочка по-прежнему молчала.

– Твой отец хотел, чтобы ты уехала со мной, – твердо произнес Миролюб.

Грит не говорил ничего подобного. Он просил позаботиться о дочери, и мы с Миролюбом ему это пообещали. И вот, пока я рыдала по погибшим, Миролюб принял решение.

Грита посмотрела на бабушку. Та, утерев слезы, неожиданно кивнула. Грита перевела взгляд на Миролюба. Они смотрели друг на друга, и пауза затягивалась. Кажется, упрямством и своеволием девочка пошла в отца.

– У Миролюба есть собаки, – пришла на помощь я. – Красивые-красивые.

– Да, – с готовностью подтвердил княжич. – И коты тоже. Хоть дюжина у тебя будет. Поедешь?

Альгидрас сел по-турецки рядом с Миролюбом и неожиданно произнес:

– Там растут деревья, из которых получаются самые лучшие луки. Я сделаю лук под твой рост и научу тебя стрелять…

– Как мой отец? – встрепенулась Грита, и Альгидрас кивнул, а мы с Миролюбом переглянулись.

Прощание далось тяжелее, чем похороны.

Алвар еще утром объявил, что возвращается в монастырь. Я почему-то была уверена, что мы отправимся с ним, хотя, надо сказать, никто мне этого не обещал. Поэтому, когда Альгидрас заявил, что научит Гриту стрелять, я сперва хотела тихонько сказать ему, что нельзя обещать ребенку то, чего не сможешь выполнить. Ей и так тяжело. А потом сообразила, что это же Альгидрас, и если уж он назначил себя за что-то ответственным, то скорее небо упадет, чем он попробует уклониться от этой ответственности.

– Ты поедешь в Каменицу? – прямо спросила я.

– А ты нет? – уточнил он, с тревогой вглядываясь в мое лицо. – Ты хочешь куда-то еще? Нет, мы можем, – тут же пошел он на попятный. – Куда скажешь, можем, только немного с девочкой побудем. Я пообещал. И княжичу без меня пока никак. Алвар не может оставить монастырь, а Миролюб не может управляться с Силой. Ему нужно обвыкнуться, и я обещал при нем пока быть. Ты прости, я просто не подумал, что ты…

Я прикрыла его рот ладонью. Какая разница, куда ехать? К тому же здесь такие решения вправду принимает мужчина.

– Я поеду, куда ты скажешь.

Он облегченно выдохнул и поцеловал мою ладонь.

Сборы прошли быстро, и, когда мы спустились к морю, оказалось, что обе лодьи – и Миролюба, и Алвара – готовы к отплытию. На лодье княжича суетилась новая команда, состоявшая из людей Грита, которых, как выяснилось, Миролюб нанял для того, чтобы добраться до дома. Меня немного волновало, насколько им можно доверять, но Миролюб явно был спокоен на этот счет, так что я не стала озвучивать свои переживания.

И если присутствие людей Грита стало для меня сюрпризом, то Альмире я почти не удивилась. Меня лишь немного замутило от неприятных предчувствий.

Альгидрас с Альмирой вновь о чем-то беседовали. Видно, не наговорились утром, когда провели на веранде добрый час, пока Алвар и Миролюб ходили на встречу с родичами старейшины.

Чтобы никому не мешать, я отвела Гриту в сторонку и принялась заплетать ей косичку. Заплетала я кого-либо впервые в жизни, и получалось пока не очень красиво, но я успокаивала себя тем, что, если мы едем в одну сторону, у меня будет время научиться.

Внезапно раздавшийся Димкин рев услышал, кажется, весь остров. Землю тряхнуло. Видно, вся выдержка Миролюба ушла на церемонию похорон. Отыскав взглядом сына, я успокоилась. Он ревел, сидя на коленях у Алвара, а тот что-то ему втолковывал, но, видимо, безуспешно. Альгидрас оставил Альмиру и попытался присоединиться к увещеваниям, но Димка заревел еще громче, и Алвар Альгидраса прогнал. Подойдя к нам, хванец пояснил:

– Дима расстроился, что Алвар его бросает.

– А как Димка с Огнем будет?

– Вран едет с нами. Алвар ему пока все равно не помощник.

– Почему?

– Дима вернул ему Огонь Сумирана. Так что Алвар сейчас сам как Дима. Ему нужно научиться жить с новым Огнем, усмирять его, договариваться.

– Бедолага, – вздохнула я. – А что с Альтеем?

Альгидрас на миг обернулся к Альмире с Альтеем.

– На острове новые порядки. Не всем был по нраву прошлый старейшина. Просто Гриту единственному хватало смелости выступать открыто. Альтею нельзя здесь оставаться.

– Понятно, – вздохнула я, прокручивая в голове варианты, при которых мне хватило бы терпения и мудрости смириться со второй семьей Альгидраса. Оптимальных вариантов не находилось.

– Я не могу забрать его, – произнес наконец Альгидрас. – Альмира не хочет, чтобы он знал обо мне. Миролюб забирает Гриту по праву побратимства. А у меня на Альтея нет никаких прав.

– Но как тогда?..

– Алвар забирает его в учение. Он договорился об этом с родичами старейшины. Пройдут годы, все изменится. Не знаю, вернется ли он сюда или приедет туда, где будем мы…

Альгидрас вздохнул и взъерошил волосы. С одной стороны, я была рада, что не придется мириться с присутствием Альмиры, с другой – мне было жаль Альгидраса, который потерял сына, так толком его и не обретя.

Ну а Алвар, готовый сделать так, как будет удобно брату Альгару… Кажется, в мире может измениться все, и только Алвар останется прежним.

– Надия, я хочу с тобой говорить, – послышался за спиной голос Альмиры. – Оставь нас одних, – попросила она Альгидраса, но тот не двинулся с места. – Альгидрас, я заслужила недоверие, я знаю, но прошу.

– Все в порядке, – сказала я, и хванец, бросив на меня напряженный взгляд, отошел на несколько шагов и отвернулся к морю.

– Я знаю, ты не простишь меня, – начала Альмира, вглядываясь в мое лицо. Она выглядела красивой и уверенной в себе. – И я не прошу твоего прощения. Я прошу тебя любить его и подарить ему счастье.

Она на миг оглянулась на Альгидраса.

– Я буду, – ответила я.

– Мы – семья, – вдруг улыбнулась Альмира. – Ты, я, наши сыновья. Расстояния мало значат.

Я кивнула, соглашаясь с этим фактом. Альгидрас не из тех мужчин, что способны отказаться от детей.

– Почему ты не сказала Альтею правду? – спросила я.

Альмира посмотрела на море.

– Порой правды лучше не знать. Альтей скорбит об отце сейчас, но он пойдет по жизни, зная, что он – сын правителя, – медленно произнесла Альмира, а потом вдруг повернулась ко мне и добавила: – Мне не повезло так, как тебе, Надия. За мной не стоит Сила, за меня не идут умирать. Я могу защитить себя лишь сама. Себя и сына. А он однажды защитит меня, ибо знает, сколько я сделала ради его спасения.

Я могла бы сказать, что это не совсем правильная философия, но моего кварского не хватило бы. А еще я вдруг подумала, что не могу ее судить. Мне действительно везло с самой первой минуты, как я оказалась в этом мире много лет назад.

До последнего не верилось, что мы все-таки покинем этот проклятый остров, но под команды кормчего из местных лодья наконец отошла от берега, и я вздохнула с облегчением. Единственное, что меня угнетало, – это то, каким скомканным получилось мое прощание с Алваром, который сперва был занят тем, что раздавал миллион указаний перед отплытием своим людям, потом целую вечность вновь утешал Димку, а после долго молча обнимался на берегу с Альгидрасом. Я, не желая им мешать, решила, что подойду позже, но Миролюб, уже успевший проститься с Алваром, загнал меня на лодью, и в итоге пришлось махать Алвару руками, свесившись за борт, и сердиться на Миролюба, который не дал мне вновь спуститься на берег, объяснив это дурной приметой.

Алвар молча поднял вверх вытянутую руку и замер в этом странном не то приветственном, не то прощальном жесте.

– Да он сам просил тебя забрать, – облокотившись о борт, признался Миролюб. – Он не любит прощаний.

– То есть наше расставание в прошлый раз было идеальным, да? Меня в воду, и все?

Альгидрас, опершись о борт, невесело усмехнулся.

– Они сейчас тоже отчалят, – зачем-то сказал он.

Но савойцы не отчаливали, хотя все, кроме Алвара, уже были на борту. Алвар продолжал стоять на берегу до тех пор, пока не превратился в крошечную точку.

После исчез и сам берег, а мы с Альгидрасом и Миролюбом еще долго стояли у борта. Димка сидел на палубе, уткнувшись лицом в колени, и без конца повторял, что Алвар – предатель. Альгидрас несколько раз, кажется, собирался с ним заговорить, но так и не решился.

Наконец Вран, рядом с которым сидел ругавшийся Димка, спросил у Альгидраса, что означает «предатель», и, получив ответ, сказал:

– Димар, видят боги, ты как брат мне, но еще одно дурное слово об Алваре – и я выброшу тебя за борт.

Димка покосился на зафиксированную в лубке руку Врана, потом на перевязанную ногу и все-таки решил, что сил у того хватит.

– Он Альтея с собой взял, а меня нет, – шмыгнув носом, пробубнил он.

– Ты хотел бы отправиться туда без меня? – спросила я.

– С тобой, – буркнул Димка.

– Нас с Гритой туда не пустили бы. Это мужской монастырь.

Я понятия не имела, действительно ли женщин туда не пускают, и очень надеялась, что Димка не спросит про Альмиру. К счастью, он действительно не спросил.

– Ладно уж, – наконец пробормотал он и сердито обратился к Врану: – Сколько нам плыть?

– Два месяца и две седмицы. – Вран демонстративно зевнул и прикрыл глаза.

– Так долго? – заорал Димка.

– А если ты со злости подпалишь лодью, то помни, вплавь еще дольше.

Димка зарычал, сжав кулаки, но Вран даже не открыл глаз. Я не стала вмешиваться. Методы Врана отличались от методов Алвара, но явно действовали, раз уж нигде ничего не полыхнуло.

Мысленно я сама взвыла, представив такое длительное и однообразное путешествие, но делать было нечего. Прежняя жизнь, в которой за несколько часов можно было облететь весь земной шар, кажется, окончательно осталась в прошлом.

Я подумала о Павле Николаевиче. На что он надеялся? Понимал ли он, что у него нет шансов против тех, кто уже владеет этим миром? И стоили ли те несколько секунд свободы в мире, наполненном аэтер, того, чтобы отказаться от жизни? Я гадала, вправду ли он планировал использовать меня как промежуточный сосуд, чтобы подчинить аэтер и сравняться с богами, или же хотел спасти меня и Димку? Убийство Альтара и то, каким незнакомым он выглядел вчера, конечно, давали ответ на этот вопрос, однако мне все равно хотелось верить в хорошее.

Наверное, я вправду была слишком человеком, но мне было жаль Альтара, который все же погиб, жаль Сумирана, для которого мир без парной стихии вдруг потерял смысл, и даже безумца Гаттара мне было жаль.

Я не могла винить их в безумии. Кто знает, какими станем мы, если вдруг нам вправду доведется прожить много лет и увидеть, как умирают от старости те, кто шел по этому пути рука об руку с нами… Будем ли мы и тогда все еще людьми?

Альгидрас молча встал рядом со мной, будто почувствовав мой страх.

– Я боюсь, – призналась я. – Как мы справимся с Силой? Что будет с Димой? Я даже представить не могу, каково это – жить так долго.

– Никто не знает. Но мы научимся, – серьезно произнес Альгидрас и после паузы добавил: – Алвар считает, что Дима справится с новостью обо мне. Вран тоже так думает. Только я не знаю, как…

– Скажи: «Дима, я твой папа», и ну… не знаю… обними его, что ли.

Альгидрас взъерошил волосы на затылке и ухватился за борт, когда лодью качнуло.

– Так сразу и сказать?

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Альгидрас выглядел испуганным. Я, скорее всего, тоже.

– Да мне уже давно сказали, – снисходительно произнес Димка, уставший сидеть рядом с притворявшимся спящим Враном и ползком добравшийся до нас.

– Кто? – выдохнула я.

– Дедушка Гарай, потом дядя Гаттар, потом этот, с Огнем который.

Я вдруг вспомнила, что они вправду говорили что-то подобное, но тогда я не придала этому значения, а Димка, выходит, придал.

Альгидрас тяжело опустился на одно колено, и я невольно поморщилась. Попробовать залечить их раны с помощью аэтер ни один из мужчин мне не позволил.

– Дима… – сказал Альгидрас и замолчал, не зная, как продолжить.

– Мама говорила, что ты далеко, а потом приедешь. Ты здесь был, да?

Димка в этом разговоре неожиданно оказался гораздо взрослее и спокойнее нас.

– Здесь, – сипло сказал Альгидрас.

– Здесь хорошо, – по-деловому произнес ребенок. – Тепло. Фрукты.

Альгидрас вновь взъерошил волосы и глубокомысленно изрек:

– Да.

– Ясно солнышко, – возник рядом Миролюб, который, кажется, не оценил важность момента, – потолковать надобно.

Я хотела было отмахнуться, но потом подумала, что без меня мои мужчины разберутся быстрее. Погладив Димку по голове, я отошла на несколько шагов с Миролюбом. Уединиться тут особо было негде, но воины слаженно гребли под размеренный стук, кормчий вглядывался вдаль и о чем-то переговаривался с не занятым греблей кваром. На нас внимания не обращали.

– Вот, – Миролюб сунул мне в руки сверток. – Бабушка девочки дала. Я хотел сразу отдать, но не знаю, надо ли.

В свертке оказалось колье из цветных камней и украшенный теми же камнями браслет.

– Это свадебное. Мамкино, верно, – произнес Миролюб и уселся на лавку.

Я опустилась рядом и посмотрела на Гриту, задремавшую под боком у Врана. Во сне она сжимала браслет отца.

– Давай ближе к свадьбе и отдашь. Мне кажется, сейчас ей не стоит еще и о матери напоминать.

Миролюб с облегчением кивнул и вдруг рассмеялся:

– Ох-ох, князь меня и в терем теперь не пустит.

– Почему? – удивилась я.

– Так я ж кваров дружину везу, да с кваром побратался, да дочка вон… – Миролюб кивнул на Гриту, а я посмотрела на него.

Интересно, он когда-нибудь перестанет меня удивлять?

– Пустит, – негромко сказала я. – Он тебя любит. Тебя все любят.

Миролюб усмехнулся, задумчиво глядя на спящую девочку, а я обернулась к своим мужчинам. Они о чем-то беседовали, сидя на палубе. Альгидрас был все еще явно взволнован, а Димка вроде бы рад. Во всяком случае, точно не расстроен, потому что ничего нигде не горело, хотя Вран, кажется, уснул по-настоящему.

Я обвела взглядом лодью и подумала, что впереди нас ждет целая жизнь, большая, наверняка сложная, но я к ней, пожалуй, готова. И мы вправду всему научимся. Ведь нам больше не придется справляться с проблемами поодиночке.

Когда Дима выбрал кормчего очередной жертвой для своих расспросов, Альгидрас перебрался к нам с Миролюбом. Места на лавке не было, и он устроился на палубе у моих ног.

– Ну как? – спросил Миролюб.

– Странно, – пожал плечами Альгидрас, и я заметила, что у него красные уши. – Дима спрашивает, когда мы жениться будем.

– А вы еще не поженились? – с удивлением воскликнул Миролюб и тут же расплылся в улыбке: – Так ты думай дольше, хванец! Месяца четыре – самый срок для дум. Мы как раз пока в Каменицу вернемся, а там я всем скажу, что невесту пропавшую нашел. В дальние края ее занесло…

Альгидрас, прищурившись, посмотрел на него снизу вверх.

– А что? Мне все одно жениться теперь нужно. Девчонке-то мать нужна? Нужна. – И Миролюб мне подмигнул.

– Ты плохо подумал – начинать долгий путь с такого разговора, княжич, – улыбнулся Альгидрас и оперся локтем о мое колено. – Меня только Дима и останавливал. А теперь он все знает.

– Это я и правда плохо подумал, взял вас с собой, – проворчал Миролюб и демонстративно отвернулся к борту.

– А Радиму мы что скажем? – спохватилась я. – А князю?

– А Добронеге? А всему миру? – подхватил Миролюб, смешно передразнивая мой взволнованный голос.

– Правду, – серьезно ответил Альгидрас. – Всегда нужно говорить только правду. Иначе вон как выходит, когда один от другого думы прячет да все за других решает.

На это Миролюб ничего не ответил.

Да будут добры к тебе боги тех мест, где ты нашел приют, брат Альгар.

Сейчас, когда я пишу тебе, ты еще в пути. Это я шел до дома всего седмицу, а вы хорошо, если доберетесь к первым заморозкам.

Знаю, что ты тревожишься об Альтее, и спешу успокоить отцовское сердце. Альтей упрям, своенравен и дерзок, чем очень напоминает своего отца, посему мне есть чем заняться, помимо наведения порядка в стенах монастыря. Не поверишь, брат, стоило брату Сумирану погибнуть, как нашлись те, кому не нравится, что я по-прежнему остаюсь старейшиной. Так что я, помимо прочего, занят еще и тем, что взываю к разуму глупцов всеми доступными мне способами.

Альмира поселилась в доме знахарки в деревне. Знахарка – добрейшая из женщин, и Альмира хорошо с ней ладит. За прошедший месяц мы дважды вместе обедали, и она просила передать тебе сердечный привет.

Прошу, напомни Врану, что я жду от него писем о Димаре. От тебя тоже, но ты не сможешь увидеть в мальчике того, что сможет он. И скажи ему сразу, что строки «Мальчик в добром здравии, со стихией справляется» за письмо не считаются.

Димару передай, что я люблю его всем сердцем и очень жду, когда он подрастет и навестит меня в самом лучшем из монастырей на свете. Передай прямо этими словами, без своих замечаний, ибо ты просто не любишь это место, потому что ничего не понимаешь в красоте.

Передавай красе мой поклон и попроси ее простить меня за постыдное бегство от прощания, ибо я не хотел, чтобы она видела меня с разбитым сердцем.

Княжичу можешь ничего не передавать. Ему я напишу сам.

Сегодня ты снился мне, брат. Мы вновь искали гнездо кукушки у северного шпиля.

Я скучаю.