Ночь после свадьбы. Большой дом погружен в мрак и тишину. Не спят только двое, и только двое бродят, не зная устали.

Одним из них был гимназист Саша. Он бродил по густому саду, на память делая завороты на дорожках, потому что сентябрьская ночь была беспросветно черна. Посвистывал ветер, заставляя шептаться деревья, но шепот этот казался старчески жидким и унылым. Иногда что-то холодное и легкое на миг прикасалось к лицу Саши – то пролетал лист, сорвавшийся с высокой ветви. Саша проходил дорожку до конца, проходил другую, снова возвращался к первой и так ходил и ходил, пока холодный ветер не вызвал слезы на его глаза. Временами он присаживался, безошибочно определяя скамейки под черною тенью деревьев, но то были знакомые скамейки: на них сиживал Саша весною и рядом с ним сидела Верочка. Первый раз, когда они сидели, их разделял большой кусок скамьи, а краев почти не было. Постепенно края увеличивались, а промежуток становился все меньше, пока в один вечер он не исчез совсем. Вот на этой скамейке они тоже сидели; если поискать внимательнее, то, вероятно, в траве найдется окурок папиросы, которую он начал курить тогда и бросил, потому что она мешала. Нет, не найдешь. Ночь так темна, да, вероятно, и дождь размочил неплотную бумагу; с тех пор прошло так много дождей. Вот на этом месте песок два дня сохранял следы Верочкиной ноги, и он старательно обходил их, чтобы не испортить, а когда пришел на третье утро, следов уже не было. Блестели обмытые тополя, малина стояла темно-зеленая и веселая, – а следов ног не было. Их унесла с собою вода. Она все уносит с собою: следы дорогих ног, человека, который упадет в темную реку. Темную и холодную, какою она бывает осенью, когда один только тростник нарушает своим шепотом окрестную тишину. Жутко теперь на реке!..

Второй, на кого ни сон, ни хмель не оказывают видимого влияния, – неугомонный Фитюлич. Того и гляди, он треснет по всем швам от переполняющей его радости. Нетвердыми шагами он и очерчивает комнаты и принимает величайшие предосторожности относительно соблюдения тишины, но они не всегда достигают цели: откуда-то налетает на Фитюлича стул, падает и ворочается на полу, уклоняясь от его рук. Наконец Фитюлич поднимает его и долго держит в воздухе, равномерно покачиваясь, пока не выясняется окончательно, что стул, взятый сам по себе, безусловно тих и приличен. Светящаяся полоска двери привлекает внимание Фитюлича, и он осторожно заглядывает в комнату: на полу лежит вповалку многолюдное общество превосходных людей, заснувших очевидно по недоразумению. Упустив из виду свою неспособность к рискованным позам, Фитюлич пытается сесть на корточки, но вместо того опускается ниже с такою стремительностью, точно земля провалилась и он во что бы то ни стало обязан нагнать ее. К удивлению, земля уже возвратилась и встречается с ним на полдороге. Приведя в порядок чувства, взволнованные неожиданной встречей, Фитюлич благожелательно <осматривает> ряды спящих и толкает близлежащего.

– Сеня! А, Сеня!

Сеня обнаруживает зачерствелость трупа, два месяца пробывшего в спирту.

– Сеня! – Фитюлич щекочет ему в носу. К Сене возвращаются признаки жизни. Он чхает, приподнимается и выпуча глаза смотрит на Фитюлича.

– Ты спишь? – спрашивает тот.

– Нет, – нерешительно отвечает воскресший.

– Чего ж ты не спишь? – удивляется Фитюлич, имевший основания думать, что он будит именно спящего. – А я хотел поговорить насчет свата: какой превосходный человек!

Оказывается, что Сеня действительно спит. Некоторое время Фитюлич мыкается еще по комнатам и наконец засыпает рядом с Сеней. Еще нет и семи часов, когда он встает и, освежившись несколькими рюмками водки, едет в другой конец городка, на молочный базар. Там сжатым, но выразительным повествованием о браке Алеши на воспитаннице превосходного человека, Хвостова, он привлекает на свою сторону живые и шумные симпатии женской половины торгующих, приобретает на тридцать копеек дюжину малых и больших горшков и отдает последние два рубля извозчику, сумевшему без указаний найти дом Хвостова.

Весь дом, до прислуги включительно, еще находится в объятиях сна, когда внезапный треск, грохот и глухой звук ударов проносится по неубранным комнатам. Спящие вскакивают с быстротою людей, застигнутых пожаром; Сеня поднимает лохматую голову и убеждается, что светопреставление, наступления которого он ожидал все эти дни, наконец совершилось. Не видя поэтому необходимости торопиться, он снова засыпает, а остальные бегут по тому направлению, где продолжает грохотать целая стая демонов, толкают друг друга и, изумленные, тесною толпою спираются в дверях: в изящной позе атлета, мечущего диск, Фитюлич размахивается горшком и пускает его в дверь молодых. Осколки разлетаются, а невинная причина тревоги упирает руки в бока и с гордым торжеством смотрит на полуодетых зрителей. Усиленное подмаргивание и ряд выразительных жестов удачно иллюстрируют символическое значение этого стародавнего обычая. Когда над толпою показывается голова Ивана Яковлевича, Фитюлич устремляется к нему и протягивает два горшка:

– Ты уж, сват, прости меня, – говорит он смущенно. – Я тебе три горшка берег, да не утерпел, один сам разбил.

Хвостов, смеясь, бросает горшки, а Фитюлич, отступив на задний план, созерцает его с видом безусловного одобрения и шепчет зрителям:

– Превосходный человек!

Так весело начался этот день, и водка полилась, сшибая с ног правого и виноватого. Особый интерес гостей вызывали молодые. Их снова и снова поздравляли, кричали «горько» и двусмысленно шутили. Молодая краснела до слез, улыбалась смущенною улыбкой и из-под густых ресниц бросала пугливые взгляды, не находившие, по счастью, того, кого им не хотелось бы встретить теперь. Успокоенная, она снова принимала поздравления и шутки и улыбалась, пока улыбка не перешла в неудержимый смех. Глядя на нее, смеялись и пьяные гости, но тут подошел к ней суровый Иван Яковлевич, взял ее под руку и повел куда-то. Она прошла два шага, потом стала биться и рвать на себе платье и наконец бессильно повисла на поддерживавшей ее руке, а бледная головка ее, роняя цветы, откинулась назад. Ее увели, и прерванное веселье возобновилось, так как истерика, хотя и не входила в порядок дня, весьма естественно объяснялась нежностью организации молодой. Так было сообщено Алеше, которого не пустили в комнату жены. Тогда он сел в углу, около печки, и заплакал от горькой обиды, настоянной на спирту. Возле него был Сеня, который узнал, что светопреставления еще не было, и потому счел за благоразумное восстать из мертвых, и Алеша говорил ему, что он не потерпит и что если бы женился не он, а проклятый телеграфист, то его пустили бы в комнату, потому что он умеет бренчать на гитаре. Сеня возразил на это, что нужно выпить, и они выпили, причем Алеша разбил рюмку и сказал, что так поступит он и с гитарой.

Часа через полтора Фитюличу удалось проникнуть в комнату Верочки. Она лежала на широкой двуспальной кровати и смотрела не моргая куда-то вперед. На вошедшего она не обратила внимания, хотя Фитюлич, балансируя, точно он шел по канату, громко шипел «тсс!», чтобы выразить ясное понимание ее болезненного состояния и свою полную готовность соблюдать необходимую тишину. Усевшись в кресло, Фитюлич хотел погладить свесившуюся руку Верочки, но рука была нетерпеливо отдернута.

– Дочь наша! – торжественно и умиленно провозгласил Фитюлич.

– Ах, отстаньте, – раздраженно сказала Верочка, от которой пахло эфирно-валерьяновыми каплями и шампанским. – Сашу не видали?

– Науку? Нет, не видал.

– Его с утра нет, – произнесла Верочка, говоря словно для себя.

– Прекрасный человек. А?

– У вас все прекрасные. Вот и Иван Яковлевич тоже прекрасный.

Фитюлич закрыл глаза и почмокал, точно ел что-нибудь очень сладкое.

– Ох, уж хуть бы дурака не ломали, – сердито крикнула Верочка, переводя заплаканные глаза на Фитюлича. – Стыдно. Старый вы человек, а на какие дела пустились. Получили свое, спрятали денежки в карман – чего вам еще? А то «превосходный человек»! Смотрите, дыры-то в карманах зашейте. Опротивели мне все, уйду куда глаза глядят. Где Саша? Где, я вас спрашиваю, Саша?

Ошеломленный потоком слов, исходивших от обычно молчаливой и скромной нашей дочери, Фитюлич вопросительно посмотрел на потолок, обвел глазами комнату и наконец уставился на Верочку. К чему она приплела науку и деньги? И дыры в карманах?

– Больна? – кратко резюмировал он свои размышления.

– Две тысячки слямзили? – продолжала Верочка, все более раздражаясь. – Ах, как хорошо сына за две тысячи на несчастье продавать. А еще старый человек!

Фитюлич чувствовал возрастающее беспокойство и моргал глазами. Ему хотелось уйти, но он не совсем надеялся на свои ноги.

– Нянчится с своим Алешей. Как же, красавец писаный, губошлеп противный! Всю слюнями измазал. Тьфу! – плюнула Верочка с отвращением. – Вырастили дурака, нечего сказать: такой же пьяница будет, как и отец. Тьфу!

– Губошлеп?

– Где Саша? Где мой Саша? – стонала Верочка, начиная метаться по кровати и искоса поглядывая на Фитюлича, подвижная физиономия которого застыла в выражении неописанного изумления. – На две тысячи польстились! Да он бы вам, как вырос, десять тысяч бросил: – нате, мол, рвите, а Верочку мою мне оставьте! Милый ты мой, желанный!..

– Наука?

– Не вам, хамам, чета. Прошли, весь дом протушили водкою да сапожищами. Фитюлька поганая! Подавай сюда Сашу, слышишь? – перешла Верочка на ты. – А то закричу! Саша, слышишь ли ты меня?..

Истина не хотела укладываться в голове Фитюлича, хотя хмель выходил, открывая место. Он был испуган Верочкою, ему хотелось бежать от злого женского лица, близко наклонявшегося к нему и смотревшего такими ядовитыми глазами, как у разбуженной змеи. Но он не мог тронуться с места и, жалобно моргая, слушал, как Верочка разрушала чудный мир, который создали его глаза, не видящие зла, и доброжелательное сердце. Ядом речей своих она отравила превосходного человека Ивана Яковлевича, и он стал противен и неузнаваем, как раздувшийся труп. Фитюлич видел в нем настоящего барина – если бы Фитюлич имел в распоряжении более обширный лексикон, он назвал бы его рыцарем – Верочка зло смеялась над ним. Разве настоящие господа такие бывают? Разве они пьют водку с разными слесарями да телеграфистами, а хороших гостей выгоняют. Кто из хороших гостей ездит теперь к ним? Да никто. Все махнули рукою на этого сумасшедшего человека. Фитюлич видел среди гостей мало таких, которых он считал за настоящих господ, – но и эти ненастоящие. Пропившиеся помещики, подначальные банковские чиновники, которые пьют, а сами по дням высчитывают, когда приедет ревизия из Петербурга и Хвостова под суд упечет. А те важные и серьезные господа, которые увиваются вокруг Хвостова, такие же воры, как и он, и теперь лебезят перед своим атаманом, думая, что он спасет их своим умом. Во всем доме один только Саша не знает, что <не> нынче – завтра – и все полетит по ветру и развалится, как карточный домик. Превосходный человек Иван Яковлевич! А что он сделал с своею женою? Когда видит ее Фитюлич? когда слышит ее голос? Заживо схоронили ее. А как поступил он с Сашею да Верочкою? Как любились они, как думали вместе век свековать, а он своею грубою рукою уничтожил этот союз и насильно выдал ее за немилого, за Алешу, дурака да губошлепа.

– За две тысячи целую семейку купил: отца пьянчужку, мать дуру да сына губошлепа, – говорила Верочка, наслаждаясь действием своих слов. – Саша видел, как вчера Елене Семеновне деньги из рук в руки передал. Чего жалеть – все равно ворованные! Ты думаешь, почему он меня с Сашей разлучил? Думаешь, сына жалко? Как бы не так! Он сам, старый черт, зубы на меня точил, да ничего не вышло вот. Обжегся!

Последнее сообщение Верочка выдумала, но тотчас же сама поверила ему и с гадливостью плюнула:

– У, развратник! А у тебя все «превосходный человек»! Обделали дурака… Ну чего глаза-то таращишь?

Верочка начала тормошить Фитюлича. Он покачивался, но молчал.

– Да что ты, очумел, что ли?

Фитюлич утвердительно мотнул головою и, собравшись с силами, произнес:

– А горшки-то как же?

– Какие еще там горшки?

– На, говорю, сват, два горшка, – показал Фитюлич, как он подавал Ивану Яковлевичу горшки. – Нет, это ты, дочь, пустое говоришь.

– Дурак и есть, – махнула рукою Верочка.

Фитюлич молчал, – долго молчал, пока Верочка снова не принялась тормошить его.

– Обманул, – медленно проговорил он и быстро задвигал носом, бровями и ртом, борясь с тем, что изнутри с силою подступало к глазам.

– Чего ты? – спросила Верочка.

– Св-а-та жалко, – произнес Фитюлич, проделывая ту же гимнастику лица. – За-а-чем он гор-шки бил? Пойду, скажу: св-а-т, что же это?

– Сиди уж, сиди, – испугалась Верочка. – Нечего, дела не поправишь, что даром скандал заводить. Сиди, говорю. Видишь, я совсем успокоилась – обойдется как-нибудь. Ах ты Господи!..

С некоторыми затруднениями Фитюлич встал и пролавировал к выходу. Выбравшись в открытое море, он остановился и посмотрел на белую поверхность двери: она хранила все выбоины и царапины от разбитых об нее горшков и местами в ней сидели маленькие, острые осколки. Давно ли это было!

В зале пьяный гармонист энергично выводил плясовую. Плясали двое: Елена Семеновна и сам Хвостов. Елена Семеновна грациозно склонила голову и, помахивая платочком, плавно проносилась мимо Хвостова, изображая, как девица шла за водою.

подпевала она визгливым голоском.

– Ай, жги, говори! – поддерживал ее Иван Яковлевич, сверкая белыми зубами и красной рубашкой.

Стукнувшись о притолоку, вошел Фитюлич. Он с трудом протолкался сквозь тесное кольцо, образованное зрителями, и направился к Хвостову. Но Елена Семеновна заметила мужа и повернулась к нему. Потрясая платочком, она шумливо загораживала ему дорогу и пела:

– Сват! – глухо кричал Фитюлич. – Сват!

Иван Яковлевич подмигнул ему и топнул ногою, приглашая к пляске.

– С-ва-ат! – жалобно вопил Фитюлич. – Как же горшки-то? Ах, сват, сват.

Хвостов прекратил пляску и, тяжело отдуваясь, спросил:

– Ну что там с горшками, Фитюлич? Еще, что ли, бить будем?

– Не Фитюлич я тебе. Нет, брат, зови Фитюлькой. Не хочу Фитюлича.

Вид плачущего Фитюльки был до того необычен, что все покатились с хохоту, но Иван Яковлевич, догадываясь, взял его за руку и повел в кабинет.

– Чего разрюмился? Верка насплетничала?

– Нехорошо, – мотал головою Фитюлька. – Обманул ты меня.

Хвостов прошелся по кабинету и остановился перед гостем, с снисходительною улыбкою глядя на него.

– Дурак, дурак ты, братец. Никто тебя не обманывал, и обманывать не в чем. Экая важность, что мальчишка с нею поиграл.

– И горшки бил… Жа-а-лко мне тебя, сват.

– Что? – нахмурил брови Хвостов. – Что ты сказал?

– Жалко, – мотал головою Фитюлька, недоступный страху. – Такой ты был человек… ах, какой человек!

– Какой был, такой и остался, – сказал Хвостов после продолжительного молчания. – Ах, Фитюлич, Фитюлич. Все, брат, мы мерзавцы, негодяи и давно душу свою черту продали. Видел, сколько народу около меня трется? Все такие же мерзавцы, как и я. Сейчас их много, пройти негде, а погоди, час наступит, беда придет – разлетятся, как воробьи от трещотки. Ах, как тошно, как тошно, – скрипнул он зубами. – И душу отвести не с кем. Пойдем, голубчик, выпьем! А то я велю сюда подать. Ну их всех к черту!

– Не пойду, – заплакал Фитюлька, так как ему очень хотелось выпить. – Не пойду выпить. И Фитюличем меня не называй, не обижай.

– А, черт! – рассердился Иван Яковлевич.

– Прощай, сват, – говорил Фитюлька, не подымаясь с кресла. – А выпить не пойду. Домой пойду.

– Да какой у тебя дом? Дубина стоеросовая! Ведь жена тут и ключ у нее.

Но Фитюлич, недоступный страху, был недоступен и уговорам. Шатаясь, он побрел в прихожую и там, никем не замеченный, стал одеваться. Операция эта, по существу несложная, заняла, однако, у него много времени, хотя он довел ее до степени возможной простоты, надев чужое пальто и шапку. Бросив боязливый взгляд на стол, видневшийся через анфиладу комнат, Фитюлич принял осанку человека, принадлежащего к обществу трезвости, и шагнул за дверь. Когда он был уже на улице, дверь снова открылась и голос Хвостова крикнул вдогонку:

– А то вернись! Фитюли-и-ч! Слышишь, вернись!

Хотя никто не мог этого видеть в темноте, Фитюлич отрицательно покачал головой. Воздух был влажный, и теплый, и приятный после чада, которым пропитались все комнаты хвостовского дома. Земля и небо сливались в одну черную массу, и только стукаясь о тумбы и заборы, можно было догадаться об их присутствии. Фонарей на этой окраине не существовало, и только вдали, на горе, откуда начинался мощеный город, горел одинокий огонек. Он горел спокойно и ровно, как свалившаяся на землю звездочка, и говорил о темной, долгой ночи, о бесконечности, об одиночестве. Фитюлька шел к нему, долго шел, но под ноги попался большой камень и он упал. Рукою он нащупал траву и забор и подполз к последнему. Здесь он сжался в комок, подогнув колена к самому подбородку, надвинул шапку на глаза и сразу почувствовал, как согревают его ночь и тишина.

Глубокий вздох послышался из черного комка, и безмолвие раскрыло над ним свои мягкие крылья: заснул тот, кто волею судеб был превращен на миг в великолепного Фитюлича, кто снова обратился в Фитюльку и кто при всякой перемене имен оставался все одним и тем же человеком.

Тихо. Тихо.

<1899>