Всякому, кто пожелал бы изучать добродетель во всех ее проявлениях, следует избрать другой, более подходящий образец, нежели Фитюлька. Эта суровая и чопорная дама едва ли могла иметь что-нибудь общее с человеком, в жизненную программу которого алкоголь входил в таком неумеренном количестве, что даже сами стойкие законы физики чувствовали себя несколько смущенными: пусть природа не терпит пустоты, но нельзя же этот принцип доводить до крайности! В число тех добродетелей, которые всю жизнь враждовали с Фитюлькой, входили, в частности, добродетели семейные. Он носил высокое звание отца и супруга, но не сгибал под ним спину, как другие, а держался непринужденно и прямо, и если сваливался иногда, то отнюдь не потому, чтобы его сшибла с ног масса тяжелых обязанностей. С первых дней супружества он великодушно уступил жене эту сторону своих владений и с бескорыстным и искренним восторгом созерцал, как жена рожала детей, мыла их и била, как она крикливо металась по всему дому, потом на минуту исчезала – и в результате крика и тишины на трехногом столе появлялся обед, в котором принимал посильное участие и Фитюлька. Те, кто считал его аспидом, глубоко, однако, ошибались: у него было доброе сердце, и когда крик жены его доходил до неистовства и единственный его наследник по мере слабых сил своих содействовал общему гвалту, он от души советовал ей успокоиться и предоставить все судьбе, которая, несомненно, устраивает все к лучшему. Несправедлив был также упрек в неблагодарности: Фитюлька понимал и высоко ценил заслуги жены в области внутреннего управления – но что мог он поделать с собою, если заботы о будущем были совершенно чужды его глубокому уму и если благожелательное созерцание он предпочитал какой бы то ни было деятельности. Отсюда не следует, однако, чтобы он злонамеренно уклонялся от труда. Нет – когда его запирали снаружи большим и надежным замком, отбирали у него шапку и сапоги и вывертывали ему все карманы, он был не прочь и потрудиться. Он охотно брал тогда подсунутую ему кисть, тихонько курлыкал песенку и разделывал дверь под дуб или под орех с таким поразительным совершенством, которое приводило в умиление его товарищей по малярному искусству. Он рисовал даже и купидонов, и они, с своими багровыми щечками и пухлыми ножками, смотрели со стены, как живые; и в их глазах светилось то же кроткое спокойствие и неиссякаемая благожелательность, как и в глазах любовавшегося ими человека, хотя он был не толст, а тощ, имел красный нос, а не щеки, и глазками обладал маленькими и веселыми, а не большими и задумчивыми. Жена не без основания утверждала, что если бы он не был таким пьяницею, он мог бы составить благосостояние семьи, поднявшись до создания шедевров по вывесочной части – по крайней мере, едва ли другой художник мог бы изобразить бутылку с таким проникновением в ее сущность и в таком гармоническом сочетании с жареным поросенком, как он. Фитюлька не отрицал этого – но был ли он виноват, если его забывали запереть? или оставляли в кармане двугривенный? или, наконец, погода благоприятствовала хождению босиком и уничтожала условную необходимость в сапогах? Одной из этих причин было достаточно для того, чтобы проститься с прекраснейшим из купидонов; если же они во всей своей подавляющей совокупности налегали на слабого человека, слабый человек благоразумно уклонялся от бесполезного протеста. Воля судьбы свершалась, и недоконченный купидон одним лишь глазом уныло созерцал пустую квартиру и ведерко с краскою, пока Фитюлька нарушал закон естества и пытался объять необъятное. И был ли он виноват перед людьми и собственною совестью, если, поднимаясь на крыльях алкоголя в беспредельную высь, он бросал оттуда на землю, где стоял за стойкою кабатчик, сперва жилетку, потом шапку, потом сапоги, если они находились при нем? Может быть, и был, но Фитюлька мало интересовался этим вопросом и, во всяком случае, не пробовал малодушно уклониться от заслуженного возмездия. Бросив на землю последнее, что она соглашалась принять, Фитюлька расправлял крылья и парил, то подобно орлу, делая плавные круги, то стремительно прорезая пространство и незаметно долетая до дому.

Там ждала его жена, Елена Семеновна. Она слышала, как супруг ее спускался на землю и с размаху стукался о дверь. Она ждала. Дверь приоткрывалась и некоторое время стояла открытою, но никто не показывался в ее темном пространстве. Но она знала и ждала. В намерения Фитюльки вовсе не входило вылетать на середину комнаты, и он пламенно мечтал о том, чтобы пробраться вдоль стенки, но высокий порог разбивал все его планы и он оказывался именно на середине.

– Ты? – с злою ирониею спрашивала Елена Семеновна, засучивая рукава на коротеньких и толстых руках.

Фитюлька утвердительно кивал головою.

– Пойди сюда!

Фитюлька качал головой отрицательно, но в этом не было злой воли. Если бы он вообще мог идти, он уже давно пошел бы к кровати.

– Не хочешь? Так я к тебе пойду! – говорил Магомет и двигался к горе. Теперь ждал Фитюлька, и ждал недолго. Цепкие пальцы поднимались к его лицу и волосам, но потому ли, что Фитюлька, как и многие другие грешные люди, на практике расходился с теорией пользы и необходимости возмездия, он отдергивал голову назад и делал слабые жесты отрицания.

– Не хочешь? – с возрастающею ирониею спрашивала Елена Семеновна: она была низка ростом и потому нуждалась в согласии мужа на предстоящую операцию. Фитюлька мотал отрицательно головою и еще дальше забрасывал ее на спину, пока законы равновесия не нарушались и он не начинал пятиться назад. Совокупные усилия природы и жены предоставляли наконец добродетели заслуженную победу. Ухватив мужа за волосы, Елена Семеновна вела его к кровати, так как любила порядок во всем. Там она сажала мужа, забирала его голову под мышку и начинала методическую и основательную трепку. Дальнейший протест не имел смысла, и Фитюлька раскрывал уста, но не для критики, а для скромного поощрения:

– Трепи-трепи-трепи, – припевал он в такт движению головы и с последней вспышкою энергии добавлял: – Так ему и нужно, курицыну сыну!

По правде, ему совсем не было больно, так как Елена Семеновна была женщина добрая и проделывала все это лишь во имя порядка управления, и если он иногда издавал легкие стоны, то только из желания доставить жене посильное удовольствие. Но если экзекуция затягивалась, он засыпал и тем полагал естественный конец торжеству добродетели.

Больше всего удивляло Фитюльку то загадочное обстоятельство, каким образом и когда вырос у него такой большой и такой поразительно хороший сын. С чувством молчаливого восхищения он рассматривал Алешу, который, подобно своей матери, был более склонен к точным наукам, нежели к свободному искусству, и сделался слесарем. Детально осмотрев сына, обратив благосклонное внимание на его высокий рост и пухлые, как подушка, губы, Фитюлька брал из тисков замок и подвергал его такому же внимательному осмотру, переводя глаза с сына на замок и обратно, и все более поражаясь.

– Ты сделал? – спрашивал он с видом недоверия.

– А то кто же? Конечно я, – отвечал польщенный Алеша.

Фитюлька качал головою и после нового осмотра замка, сопровождавшегося теми же красноречивыми знаками одобрения, говорил вскользь:

– Может быть, у тебя и двугривенный есть? – и он смотрел так, точно это было бы уже таким верхом добродетели, до которого не может подняться ни один смертный.

– Конечно есть, – подтверждал Алеша, с конфузливо-радостной улыбкой поджимая пухлые губы.

– Фу ты! – задыхался от удивления Фитюлька. – И может быть, ты мне его дашь?

С двугривенным в кармане Фитюлька шел в кабак и, храня на лице праздничное выражение, усаживался за столик. Кабатчик подавал водку и спрашивал:

– Именинник, что ли?

Незнакомство с настоящим именем Фитюльки в связи с обычным выражением сияния на его лице часто заставляло думать, что он празднует день своего ангела.

Фитюлька выпивал, клал в рот щепотку сала и говорил:

– Нет. Гуськов, ты мне скажи, в кого у меня такой сын уродился? Ах ты Боже мой, – энергично мотал он головой, не в силах выразить одолевавших его чувств.

Кабатчик полагал, что сын уродился в проезжего молодца.

– Врешь, Гуськов. В мать он уродился – вот в кого! – торжествующе восклицал Фитюлька. – И она же его до толку довела. Ну и женщина, ах ты Боже мой!.. Будь у него еще отец, такой бы вот, как ты, Ионыч, с понятием, а то одна мать, а, поди, какие дела делает. Чудеса!

Гуськов был действительно человеком с понятием, что в достаточной мере удостоверялось его брюшком, ложившимся на грудь подбородком и пятью тысячами в банке, и любил, когда его достоинства оцениваются по справедливости другими. В этом отношении неиссякаемым источником самоудовлетворения служил для него Фитюлька, который, словно задавшись целью продать кому-то все человечество с наибольшим для него барышом, умел даже в подопревшей и подгнившей вещи найти такие совершенства и с таким умением выставить их, что и окружающие, и сами вещи начинали сомневаться в правильности своей, довольно низкой, оценки. Эти обязанности аукциониста Фитюлька нес совершенно безвозмездно, и если Гуськов внезапно открывал ему доселе невиданный кредит, Фитюлька радовался такому блестящему подтверждению теории о возвышенности духовной природы кабатчика. Воспарив гораздо выше, чем это можно было сделать на двугривенный, Фитюлька в соответствующей степени удлинял экзекуцию, но выносил ее стоически.

Возраставшее удивление к достоинствам сына вскоре приняло такие размеры, превосходство замка над краснорожим купидоном было столь очевидно, что дальнейшее производство последних становилось несовместимым с понятием о достоинстве искусства. Елена Семеновна и Алеша не понимали этой теории, проводимой Фитюлькой, но им пришлось помириться с фактами. С этой поры Фитюлька стал проводить дни в мирном созерцании окружающего, равномерно распределяя свою благожелательность на жену, сына, кур, разгуливающих по двору, и голубое небо, стоящее над головою. Жена хлопотала, сын стучал молотком, куры рылись в навозной куче, небо сияло таким спокойным и любящим светом – как хорошо на этом свете, Боже ты мой! Всякая тварь состоит при своем деле, и так все это идет мирно, тихо и ладно. Вот сапог, например, на ноге разорвался – Фитюлька благосклонно созерцает дыру – и разорвался не тогда, когда был новый, а только теперь, и разорвался так удобно, что пальцы, как малые ребята, могут поиграть и с камушками, и с хворостинкой. А то вот гвоздь в стену вбит – Фитюлька благосклонно созерцает ржавую шляпку гвоздя – поди, добудь железа, да сделай этот гвоздь, да вбей его. И как ладно ему сидеть тут, в своей ямочке: пойдет дождичек, а там снег повалит, мороз хватит, а он сидит себе в своем гнездышке, как у Христа за пазухой, и горя ему мало. Ночь настанет морозная, долгая; прижмется он к теплому дереву, которое со всех сторон обнимает его, и только одним глазком посматривает, как искрятся голубые звезды на небе и перемигиваются с маленькими звездочками на снегу. Удивительно славный гвоздь! А как премудро греет солнце: накалило спину, можно теперь живот подставить. Рубаха тонкая, тепло сквозь нее так и идет, доходит до самого сердца и согревает его. Надоело на дворе, никто не мешает и в сад пойти, а там премудрости конца-краю нет. Хорошо лечь у забора, там, где широкие кусты смородины, крыжовника и высокие стебли малины образовали густую и прохладную заросль, смотреть снизу на листья и удивляться тому, как все они разнятся друг от друга, но так ровно наделены красотою и кроткою жизнью. И тепло и сыро в траве и как будто кто ласкает тебя, добрый да мягкий.

– А может быть, у тебя и двугривенный найдется? – спрашивает сына Фитюлька и не доверяет самому себе: уж больно мудрено было бы устроено, если бы еще и двугривенный нашелся.

– Нету у меня двугривенного, – сердито шлепает губами Алеша, если он не в духе. В душу Фитюльки закрадывается тень сомнения в премудрости созданного, но всякие тени недолго удерживаются в его душе. Если нет двугривенного теперь, то он может явиться к вечеру. Наконец, Гуськов человек с понятием, и если он вчера выгнал Фитюльку, то отсюда следует, что сегодня он примет его дружески. Хорошо устроено все на этом свете! Всякая тварь при своем деле… Вон петух как расхаживает: охоч до кур, разбойник! Ловеласовские подвиги петуха приводят Фитюльку к окончательной уверенности в премудрости созданного, и он лежит, греет то живот, то спину и слушает, как упорно визжит напилок по мягкому железу и каленой стали.

Мирное течение жизни Фитюльки было нарушено событием чрезвычайной важности: в один прекрасный день Елена Семеновна сообщила, что Алеша женится. Подобный случай был само по себе удивителен, но когда из дальнейшего повествования Фитюлька узнал, что Алеша сочетается законным браком с хвостовской барышней, он нашел, что границы чудесного перейдены. На хвостовской барышне? Его сын Алеша? И законным браком! Если бы Елена Семеновна и Алеша представляли собою самые чудные творения гениальной кисти, достойные помещения в лучшую из галерей Европы, Фитюлька не мог бы созерцать их с большим удивлением и восторгом. Он осмотрел Алешу от самых его сапог и, поднимаясь все выше, добрался до светлого волоска, торчавшего вверх над взлохмаченною поверхностью головы, и всякая подробность его длинной фигуры была сама по себе изумительна. Но когда он таким же взглядом произвел параллельный осмотр супруги, сравнил ее с сыном и обоих сравнил с собою, – глаза Фитюльки стали совсем маленькие, а рот большой и круглый. Елена Семеновна, проникнутая уважением к себе, сыну и Фитюльке – он был отцом и супругом, благосклонно принимала эту дань безмолвного восхищения. Похлопав по плечу жену и сына, Фитюлька с видом, выразившим некоторое недоверие к возможности того, о чем думает, спросил:

– А может быть, и двугривенный у тебя найдется?

Елена Семеновна холодно встретила этот порыв любознательности и ответила, что с двугривенными можно и подождать.

– Да к-как же можно теперь без двугривенного? – развел руками Фитюлька. – Ах, Боже ты мой!..

Справедливость этого замечания была достойно оценена, и в руке Фитюльки оказался целый четвертак. Осмотрев еще раз супругу и сына, Фитюлька, дабы долее насладиться их красотою и могуществом, стал задом отступать к двери, закрывая поочередно то один, то другой глаз и энергично поматывая головою.

– Шапку-то надень. Нельзя без шапки, – сказала Елена Семеновна, протягивая мужу картуз. Ранее, когда муж отправлялся в кабак, она считала простою мерою осторожности не давать шапки, которую все равно придется потом выкупать из-за стойки, но теперь обстоятельства изменились: отец человека, который женится на хвостовской барышне, не мог идти по улице с непокрытой головою. – Да под лошадь не попади, – предостерегла Елена Семеновна, когда Фитюлька в последний раз приотворил дверь и убедился в реальности существования супруги и сына.

– Под лошадь, – пожал плечами Фитюлька.

Лошади ходят по земле, а он уже и теперь летит по воздуху. Под лошадь!..