От Посконского к Полозовой:

…Меня трогают ваши заботы о муже. Простите за мысль, которую я вам выскажу, так как она не одному мне приходила в голову: мне казалось иногда, что вы не любите Мишу, и я вполне понимаю вас в этом отношении. Я никогда не поверю вам в том, что вы говорите о себе. Эти постоянные подчеркивания вашей мнимой сухости, вашего эгоизма доказывают мне наличность совершенно противоположных свойств. Когда я смотрю в ваши глаза – красивейшие в мире глаза, – я точно смотрю в море, бездонное, страшное, на дне которого кипят невиданные чудовища. Когда вы хмурите ваши брови, мне становится страшно: горе тому, на которого обрушится ваш гнев или ненависть. Мне кажется, вы умеете так же сильно ненавидеть, как сильно могли бы любить. Могли бы! – обратите внимание на это слово. Пусть вы любите вашего супруга – он достойнейший человек, но вы расходуете лишь каплю из того океана любви, который мог бы вылиться на голову счастливца… и утопить его. Да, утопить, ибо не всякий в силах вынести вашу любовь. Простите меня – но вам нужен не такой человек, как Миша. Кстати: ваши глаза вдохновили меня на романс, который я изображу вам по приезде. Вообще мне думается, вам можно приехать без риска наткнуться на неприятность с мужем. У таких слабохарактерных людей, как Миша, все дело в настроениях, и настроения эти держатся недолго, и хотя он упорствует в своей хандре, но уже, видимо, начинает спадать с повышенного тона. Из furioso[14] он перешел в mode-rato[15] и преисправно спит, пьет и ест. Ваше представление, которое так трогает вас, представление об исхудалом пожелтевшем человеке, подобно вечному жиду, бродящему по улицам, далеко от действительности: он так же толст и неповоротлив и рад был бы ездить на извозчике из кабинета в столовую. Под конец вся эта история с его хандрой начинает производить на меня впечатление чего-то комичного, он точно щедринский баран, который увидел во сне вольного барана, но настоящим манером сообразить не мог и ноет. Все это производит впечатление чего-то несерьезного, ребяческого, и происходит, как вы говорите, от безделья. Попробовал бы Миша на минуту окунуться в котел, в котором кипим мы, рабы действительности, и всю эту дурь с него как рукой сняло бы. Все эти охи, ахи, тоскливые порывания куда-то вдаль, поиски конечных целей кажутся смешными, когда перед носом дело. Недавно у нас вышел по этому поводу крупный разговор, окончившийся, впрочем, благополучно: я вернулся из суда, дьявольски утомленный, и не успел еще снять фрак, когда явился Миша, плотно уселся в кресло и, уставив на меня очи, вопросил: ну скажи, щука, а что такое добродетель. Признаться, я вспылил и сказал ему, что он лучше мог бы ознакомиться с добродетелью, если бы вот проторчал день во фраке. И это уже не первый такой разговор. Но что лучше всего, он ходил ко мне лишь для того, чтобы ругать меня. Сидит, молчит час или два, а потом начинает отчитывать: и такой-то ты, и сякой-то ты. Если бы он не был так толст, из него мог бы выработаться недурной резонер или английская девица для армии спасения. Во всяком случае, ничего серьезного нет и относительно главного вы можете быть спокойны: он не пьет и, кажется, не собирается пить. Приезжайте, дорогая моя, мне так хочется поболтать с вами, вы единственный человек, который понимает меня.

От М. П. Полозова к Ивану Полозову:

Отцу я еще не писал, но ты можешь быть спокоен насчет исхода дела; конечно, лучше было бы, если бы ты-то сам к нему поехал с моим письмом. Но ты не беспокойся, на днях я напишу. Сообщи мне, пожалуйста, адрес Линской.

От М. П. Полозова к Линской:

Многоуважаемая Анна Даниловна! Мы расстались последний раз при таких исключительно неприятных условиях, что вам может показаться странным мое письмо, но вы сами дали мне смелость написать его, послав через брата поклон. Я знаю, что вы не станете смеяться над тем, что я вам напишу. Дело в том, что во мне произошла большая перемена, и я теперь очень несчастен, и вы единственный человек, который может понять меня. Мне опротивела та пошлая буржуазная жизнь, которую я вел, и мне очень хотелось бы примкнуть к какому-нибудь здравому, хорошему делу. Я не боюсь опасностей и готов пожертвовать всем, но у меня нет здесь никого из знакомых, через которого я мог бы сделать это. Вы чистая, светлая личность и, вероятно, стоите в центре таких же людей, которых вы умеете притягивать. Вы знаете, что я человек немолодой, мне уже тридцать лет, и что я вовсе не донжуан, а потому вы не рассердитесь на меня, если я скажу вам, что я вас мог полюбить и чуть-чуть не полюбил тогда, помните? Я только теперь догадался об этом, а тогда мне и в голову это не приходило, я думал, что я просто хорошо отношусь к вам. Состояние мое теперь ужасное, но я не могу рассказать всего в письме, но если вы позволите, я приеду в Петербург. Мне там, кстати, нужно быть по одному делу. Пожалуйста, не говорите об этом письме брату. Поверьте, что мне стоило большого труда написать вам.

Три недели Полозов ждал ответа на это письмо. 22 декабря приехала его жена, а 23-го он получил по городской почте письмо от Линской:

Я еду к родным в Орел и на один день остановилась в Москве. Вечером я буду у одних знакомых на Петровке (адрес), зайдите за мною туда вечером, в 10 часов.