– Ну что? Хандрит наш «голубчик»?

– Хандрит, – с негодованием развела руками Антонина Павловна. – Это становится просто смешно. Не велит, чтобы в кабинет лампу ставили. Положим, это уж всегда у него.

– Да вы воздействуйте на него. Ведь говоря между нами, Антонина Павловна, он ведь у вас того, под башмаком, – улыбнулся Посконский.

– Как вы легко рассуждаете, точно вы не знаете этих тряпок. Нет характера, зато упрямство, как у осла, – точно вы его не знаете. Вот попробуйте-ка вы его уговорить пойти куда-нибудь – ни за что! Голубчик, голубчик, а сам ни с места. Вот когда я Володю родила – заявил, что мне вредно кормить самой, ну и делайте с ним, что хотите. Пришлось взять кормилицу. А уж когда хандра на него нападет, так… – Антонина Павловна махнула рукой.

– Да что это, наконец, за хандра?

– Ведь вы знаете, как он пьянствовал? Конечно, нервы разбил, и теперь они не могут сразу прийти в порядок. Постепенно, конечно, все это пройдет, но жаль, что сам он не хочет взять себя в руки. А из него мог бы выйти человек.

Посконский с нежным состраданием посмотрел на Антонину Павловну и взял ее руки.

– Бедная вы моя! – тихо проговорил он.

– Ах, оставьте эти телячьи нежности. Главное, мне это обидно: ну будь он тупица, неспособный человек, как этот хотя бы доктор Иванов, а то ведь способный и умный человек – но не хочет, не хочет! Вы думаете, он, правда, не может понять музыки – прямо не хочет.

– Ну в этом отношении я вас удостоверю, что он прямо-таки бревно.

– Мне не нужно, чтобы он там работал через меру или кланялся. Не захотел взять места в Институте, и не нужно. Хотя хорошо, конечно, бы числиться на государственной службе. Но не хочешь, стесняешься – дело твое, и я вовсе не намерена стеснять чью-либо свободу – я слишком для этого дорожу своей. Мне хотелось бы, чтобы он приобрел имя в науке, и он может это сделать, но не хочет!

– Но ведь он пишет же диссертацию, готовится.

– Кто говорит! Да все это с ленцой, спрохвала – а вот теперь совсем забросил. Месяц, как уже не берется. Эх, кабы я-то могла! Не так бы я писала!

– За чем же дело стало? Возьмитесь, готовьтесь.

– Эх, голубчик, годы мои ушли. Раньше глупа была, по балам шаталась да романы читала, а теперь уже поздно. Дилетантствовать, хвосты трепать по разным лекциям да курсам я не способна, а для серьезного дела годы ушли. Ведь мне, Аполлон Григорьевич, уже 25 лет. Не шутка сказать! Скажу вам по секрету, благо уже разоткровенничалась: так иной раз скверно станет! Ну если и добьешься своего, сделаешь из Миши человека, – так ведь что за радость быть до скончания века мужнею женою, и только мужнею женою.

– Но я совсем и не подозревал…

– А скажи, чего я ради буду с своею тоскою по людям шататься? Кому нужна эта моя неудовлетворенность? Довольно нытиков и без нас.

– Так как же?

– А так же. Штопаю чулки да в кухне готовлю. Да вот по этим еще попечительствам мечусь. Ох, уж вот где нытиков-то! Слушайте, так я на вас рассчитываю по поводу концерта. Не обманите.

– Но ведь это возмутительно, Антонина Павловна, – горячо сказал Посконский, – разве можно так складывать руки. Правда, что сфера применения женского осмысленного труда крайне сужена нелепыми условиями нашего существования, но при той энергии, которой вы обладаете, при том уме, в котором нельзя вам отказать, вы легко могли бы сбросить связывающие вас путы и выйти на широкий путь свободного и смелого развития. Оставьте в покое эти ваши годы – для людей, обладающих мощною волей, – годов не существует, и смело в бой!

Посконский протянул одну руку вперед, а другую подал Антонине Павловне. Но та улыбнулась.

– Все это, милый, одни французские разговоры. А вот я забыла спросить, не хотите поступить в общество улучшения участи женщин. Недавно возникло.

– Читал. Знаю. Сколько?

– Сколько хотите.

– Вот двадцать пять рублей. Довольно?