Вот веревка – на пулю нужны деньги. Моя комната не топлена – это факт. Дует в окна.

Сегодня я удостоен лавров – одобрен мой отчет о похоронах. А если я хочу любить не этих женщин, а тех? А если я хочу поехать в Италию? На шинах развалиться?

Грошовое горе, радость и лавры.

Я никогда не видал море – какое оно? Какие волны?

Я видел улицы, березы, поле.

Я никогда не сидел в мягком кресле.

Комната не топлена – это факт.

– Маланья, ты глупа?

– Глупа, барин.

Ну, положим, я стану жаловаться. Кому и зачем?

Комната не топлена – иначе отчего меня трясло бы так?

С кем проститься? Кого я любил? Кто меня любил? Ах да, старый кот. – Кто-то вошел? – нет.

Перечел. Недурно, кажется, вышло. Мне такая мысль пришла – повременю еще давиться, а эту вещь попробую отдать напечатать. Самому Ф. не покажу, попрошу через секретаря. Жалко, если пропадет. А тогда я лучше другое напишу.

Кажется, не топили. Никого не было? Вот веревка, не нужно денег. Дует в окно. Я удостоен лавров, одобрен мой отчет о похоронах. Грошовые лавры. Умру: напишут – сошел со сцены еще один полезный работник. Почему полезный? На кой черт нужны кому мои писания? Толстый буржуй будет судить по ним о том, как биржа. А если даже я и полезен – я вовсе не хочу быть полезным. Это хорошо только в том случае, когда другие хотят для тебя того же. А что они делают для меня? Чем я пользуюсь: конка?

Резиновые калоши и другие плоды цивилизации, которые стоят грош, а дерут за них рубль, и полтинник из моего кармана пойдет в карман этого толстого мерзавца. Не хочу больше доставлять ему удовольствие. К черту! Вся моя жизнь только удовольствие. Я нужен только для статистики, да как единица, составляющая какой-то рынок, да тем, что доставляю ему удовольствие. Правда, я необходим ему – но ну его к черту! Вот веревка и вот гвоздь. (Писал про похороны «друзья и почитатели».)

Лавры грошовые – грошовое горе. Мне хотелось бы как-нибудь страдать по-сильному, глубоко, чтобы у меня были там какие-нибудь идеалы, за которые я страдал бы, или враги, с которыми я боролся бы. А то ничего. Похвалили отчет – тромб<он?>ы и барабан. Опротивел я себе до чертиков. Или радость глубокую испытать – а то нету. Радость – удалось в воскресенье на конку попасть с передаточным билетом. Ну любил бы я сильно, глубоко, – а то кого я могу так любить? Что я такое? Некрасивый, бедный, ненаходчивый, скверно одетый, не имеющий манер, не знающий языков – так, полезный работник. Кто меня полюбит? Такая же полезная работница или дура, некрасивая, неумная, знающая еще меньше меня. Любили они меня – ох, какая грошовая радость эта физиологическая любовь. Любили они меня. Я хочу других любить – тех, кто разваливаются в колясках, бриллианты в ушах, красота, изящество, от которых культурой на версту разит, из которых выпарена самая последняя доля полезности, той полезности, рабом которой я служу. Я люблю одну такую. Три года ее знаю. А она меня не видела. (Описание.) И не знает, что вот тут страдаю я. И когда прочтет в газетах про самоубийство – ей в голову не придет, что это умер ее самый верный возлюбленный.

У меня губа не дура. Я понимаю, что сладко и кисло. И хочу сладкого. Черт бы с нею, с цивилизацией, я люблю, как Бога, природу – а где ее вижу? Я никогда не видал моря – какое оно? Как ходят волны? Неужели это правда, что они высокие? Сегодня я раскутился, зашел в панораму-стереоскоп. Горы, сидит человек, такой же, как я. Значит, это правда, что есть такие края? И люди там живут. Только бы вздохнуть этим воздухом, даже утонуть в море. А то умереть на трехногой кровати. О, чтобы…

Проклятие отцу с матерью. Зачем они родили меня? За минуту наслаждения, которому они отдались, я плачу жизнью страданий. Вовсе не так глупы те, кто рекомендует моральное воздержание. Нужно делать бесплодными, как евнухов. Те, кто сомневаются, пусть спросят детей. Не отцов, а детей. Тысячи наслаждений – я не испытывал ни одного.

Вот оно, мое наслаждение, – на столе – подкрашенное вино. А он жрет черт его знает что, а друзья и почитатели облизываются. Благотворитель! Экая важность, благотворитель, – да дай, чтобы тысячи на меня работали, я десятку кое-что и брошу. Но те малые, не прогневайтесь.

Однако комната не топлена. Это факт. Брр…

Полезный работник! Да дай мне воли, я бы вас, чертей… А кто не дает воли? Отчего я, как увижу редактора, поджилки трясутся, хвостом верчу? А на похоронах сказали, что я тоже почитатель.

Выпить еще?

Чего я трушу? Да разве мне не наплевать? Ей-богу наплевать. Пойду и скажу: а, мерзавцы.

Фу, голова кружится. Этак ею и в петлю и не попадешь. Ведь довольно остроумно сказано; а почему не могу я писать так, по заказу – сейчас язык отнимается. Для домашнего обихода я и умен, и вообще красавец.

По какому разряду будут меня хоронить? Я видел недавно, как хоронили одного полезного работника.

Вы хотите рождественского рассказа, чтобы непременно сладеньким по губам помазать. Не умерла еще совесть, любовь. А я говорю, что умерли. Хотите на пятачок умилиться. А не хотите ли ко мне в комнату заглянуть, как я буду тут на крюке болтаться?

Тепло горит лампа.

Вот бы я вам какой рассказ написал: 11 января 97 г., 28 сентября 96 г. Жаловаться. Кому?

Хороший рассказ: что вот, мол, есть на свете хорошие люди, а мы можем сидеть спокойно. А вот хотите, я вам расскажу: вот я возьму петлю, вот так, надену ее на шею, вот так, и сейчас… Хорошо, нравится? Ну идите же ко мне вы, хорошие.

Приди же ты сюда – я не знаю, как зовут тебя. Дай склонить голову на колени, дай заплакать. Расступайтесь, стены, пустите ее сюда, сюда, моя жизнь, – вот на этот хромоногий стул. Голубка моя, ты видишь мои глаза: я вырву и растопчу их, если они не говорят о любви, положа руку на сердце! Поласкай меня. Я плачу.

Проклятие всем вам!

<1899>