Со мной случилось несчастье. Меня прогнали с урока. Черт его знает, как это случилось, но вчера я сильно напился с утра. Так что-то засосало внутри. Получил я накануне деньги, расплатился за комнату – осталось у меня 5 рублей. Подумал я: 5 рублей! – и напился. Смутно помню, что я проделывал там, на уроке. Корчил, кажется, ученику какие-то рожи, потом чуть не заснул. Володька испугался, позвал мать. Помнится, стоит она передо мною, а я разливаюсь перед ней в жалобных речах и о чем-то плачу. Фу, какая гадость! Давали мне воды с нашатырем, успокаивали, – а сегодня утром письмо – «извините, но… и т. д.»

Черт с ними. Сейчас еще есть деньги, выпьем, а завтра. Э, да к черту, тоска.

Вот она, голубка, водка. Только отчего же страшно мне опять браться за нее? Доконает она меня. Доконает.

Каким отрезанным от всего мира чувствую я себя сейчас. Странно подумать, что там, за этими стенами, живут миллионы людей, радуются, плачут, любят. Где они?

Почему у меня нет друзей, близких, ну просто товарищей? Я студент – антитеза одиночества. А никто вот сейчас не завернет ко мне, ни к кому и я не пойду, даже к тем, которые пьют водку. Чем отталкиваю я от себя этих господ? Я ведь стараюсь быть таким же, как и они. Разговариваю с ними о лекциях, книгах – спорю вот только редко. Вероятно, они чувствуют фальшь в моем голосе. Вероятно, я не могу скрыть, как все они скучны мне, как мелки их желаньица, детски наивна и мальчишески задорна их вера в этот чертов прогресс. Чего-то ждут, на что-то надеются…

А я – разве я не надеюсь на невозможное? Разве вот сейчас где-то в глубине души не всколыхнулась у меня жажда жизни; светом повеяло, теплом… Откуда это?

Не берет меня водка.

У самой стены стояла толстая береза, и ее ветви протягивались к обоим окнам той комнатки, в которой занимался студент Петров с своим учеником. Благодаря дереву и его зелени, заглядывавшей в окно, в ней стоял мягкий зеленоватый сумрак и в самые жаркие дни было свежо и приятно. Тем не менее, когда Петров успел только усесться на стул и вытирал платком запотевший лоб, Абрамчик заявил:

– Я совершенно задыхаюсь от жары.

И в доказательство того, что это правда, отвалился на спинку стула и полузакрыл глаза. Не получив ответа, он добавил:

– И голова, что-то… того, побаливает.

– Вероятно, простудились, – участливо осведомился студент и сделал участливую мину.

– Наверно, простудился, – вздохнул Абрамчик.

– Так не сказать ли мамаше?

– Нет, не стоит ее беспокоить. Будем, видно, заниматься, хотя не так усиленно. Да и чего вам на самом деле торчать тут, погода такая хорошая. Вон птички поют.

– А не сообщите ли вы мне, что вы сегодня готовили по латыни?

– Началось, – пожал плечами Абраша и полез за книжкой, углы которой были обгрызены, переплет оборван и из корешка торчали нитки.

Петров занимался с Абрашей каждый день, и каждый день тот сообщал ему, что он задыхается от жары и страдает головною болью. Оба они привыкли к этим болезненным явлениям и говорили о них совершенно спокойно и без дальнейших последствий.

– Глаголы, если не ошибаюсь?

– Да, что-то в этом роде.

Петров начал спрашивать, и Абрамчик начал отвечать. Для него это не представляло особенной трудности, так как, избрав какой-нибудь один глагол, он приписывал ему все спрашиваемые значения. На этот раз за все глаголы отвечал глагол ludere[11]. Он значит: петь, связывать, касаться, молчать и надеяться. По некоторым вненаучным соображениям студент предложил написать extemporale[12].

– Да стоит ли? – спросил Абрамчик. – Латинский язык совершенно не нужен для жизни.

– Да уж напишите – во имя чистой науки.

– Пожалуй.

Русский текст был продиктован, и Абраша вооружился словарем. Петров смотрел на стриженую голову мальчика и думал: «тут бы надо в лес, а ты с этим остолопом сиди». Абрамчик лениво мусолил листы книжки и думал: «Вот идиот неотвязчивый. Меня ребята ждут, а тут для него всякую глупость пиши». И оба занялись своим делом. Абраша писал, а студент шагал по комнатке, курил и глядел в окно: там сквозь густую зелень проглядывало голубое небо. Петров вздохнул, еще раз вздохнул и подумал: «Трудно поверить, чтобы она любила меня действительно. Правда, она ответила на мое пожатие, правда, что я поцеловал ей руку; да и смотрит она на меня так… так…» Закрыв глаза, Петров увидел серые лучистые глаза, слегка насмешливые и в то же время нежные и ласковые. Грудь Петрова наполнилась нестерпимою радостью, и он вздохнул еще раз, глубоко, порывисто, так что синяя рубашка колыхнулась у него на груди.

– Вам тоже нездоровится? – спросил Абраша. – А я кончил.

– Уже? Вы просмотрите внимательнее?

– Просмотрел.

– Еще раз.

Абраша скользнул взглядом по тетради и заявил: готово. По мере того как Петров читал, его черные брови поднимались все выше и глаза принимали выражение крайнего изумления. Сберегая время и труд, Абраша все существительные поставил в именительном падеже, а глаголы в неопределенном. Союзы, лишенные своей силы, выглядывали угрюмыми педантами, попавшими в лес. Абраша изумился, узнав, что перевод сделан отвратительно, но нисколько не протестовал против того, чтобы репетитор исправил его. Сам он, к сожалению, не мог принять участия в этой работе: он сделал все что мог. Студент волновался, но ученик был спокоен.

– Теперь напишете письменный разбор: вот эту фразу: «Овладев пушками, шведы тронулись дальше и наткнулись на сильнейшего неприятеля».

– Почему же они не пошли в другую сторону?

– Это вас не касается. Пишите.

Абраша начал писать, подумав: «вот черт!» Перо его скрипело, брызгало, и строчки то лезли в гору, то спускались чуть ли не под стол. Студент думал: «Нужно убить еще час с четвертью. И все-таки я не могу поверить, чтобы она любила меня. Правда, что она пожала мне руку…»

– Готово.

Студент читал: «Овладев – имя существительное, потому что стоит в именительном падеже и имеет три рода и два наклонения. Пушками – существительное, потому что стоит в именительном падеже. Наткнулись – то же. И – сказуемое, потому что глагол».

– Это черт знает что такое, – крикнул студент.

– А что? Много ошибок?

– Р… разбирайте.

Устный разбор Абраша предпочитал, потому что репетитор терял терпение в ожидании ответа и разбирал сам. Но Петров был почему-то сердит и привязчив и требовал, чтобы Абраша объяснил разницу между действительным и страдательным залогом.

– Ну вот глагол «разрубить». Можно ведь сказать: эта книга была мною разрублена?

– Какой же дурак станет рубить ее?

– Это неважно.

– Нет, это очень важно.

– Довольно!

– Чего?

– Глупостей.

– И я так думаю.

Разбор кончился, но времени оставалось еще 40 минут. Занятия следующим предметом, геометрией, продолжались недолго.

– Что такое аксиома?

– Аксиома есть кратчайшее расстояние между двумя точками.

– Так. А что такое планиметрия?

– Планиметрия? Это… как там сказано… пространство между двумя аксиомами.

– Достаточно. Если завтра не будете знать, я сообщу вашей мамаше. А теперь приступим к истории.

Абраша раскрыл атлас и, сев поудобнее, т. е. откинувшись на спинку стульчика и коленами упершись в стол, начал:

– Древляне жили на острове, – он ткнул пальцем в середину России, – и занимались плодородием.

– Так. Теперь расскажите мне о Святославе. Вы повторяли, конечно?

– Конечно.

Студент перелистывал книгу и наткнулся на описание того славного в русской истории момента, когда храбрый Святослав, окруженный превосходными греческими силами, сказал воинам: «ляжем костьми, мертвые бо сраму не имут», а дружина ответила ему: «куда ты голову положишь, туда и мы».

Абраша с спокойствием ученого ковырял в носу пальцем и рассказывал:

– Пришел храбрый Святослав на войну и говорит: спасайся, кто может. А дружина ему отвечает: куда ты побежишь, туда и мы.

– Так, хорошо. А расскажите теперь о политике Ярослава Мудрого.

Внешнюю и внутреннюю политику Ярослава Абраша передал лаконически: «выдал сына своего Олега замуж за французскую королеву – с тех пор началось удельное ведомство».

Урок с Абрашей. Нужно просидеть только свои два часа, ибо занятия бессмысленны, но я не могу. Категорический императив предписывает мне заниматься. Глупость и отвратительность ученика. Мои представления о том, что из него будет. И из-за 20 рублей я должен тратить на нем ум и здоровье. Моему влиянию <противоположено?> влияние среды, матери. Когда входит она или бабушка, которая платит мне деньги, льстишь, притворяешься, с участием говоришь об успехах Абраши. Ложь об уроках. Боишься.

Возвращаешься домой, злой на себя и на людей. Проходишь мимо освещенной лавочки, рядами бутылки, в которых свобода. Идешь домой и прячешь от хозяйки – боишься. Ночь и один. Пьешь. Исчезают страхи.

Следующий день. Страх выйти на улицу. Встретил Д. Зовет вечером к себе. Там лжешь и лицемеришь и все боишься – не понравиться, быть осужденным. Осуждаешь за безнравственность других, тех, кого считаешь про себя людьми…

Лжешь из страха на землячестве. Нужно денег. Явился пьяный – выгнали.

Первый шаг к свободе. Второй – ночую в участке, среди пьяных. Пьяный идешь по улице и смело смотришь на остальных. Третий – лежал пьяный на бульваре – останавливались и рассуждали. Последний – ночевка в ночлежном доме, потеря костюма.

Свобода выведенного на торговую казнь.

<1899>