Когда Василий Васильевич Завитаев был юн и звался Васькой, его бил отец, когда бывал пьян, а в остальное время злая-презлая бабка. Матери у него не было. В гимназии товарищи выжимали из него масло; надзиратель тюкал его по голове острым перстнем, учителя ставили единицы. Из этого времени в памяти его остался один случай. Учитель математики, толстый Чемодан Чемоданыч поставил ему единицу, последнюю, так как после нее Василий Васильевич должен был расстаться с уютным вторым классом, с которым он успел сжиться за два года. Пораженный страхом, Василий Васильевич, тогда еще малорослый белобрысый мальчуган, вечно испачканный мелом и чернилами, совершил гнусное отступление от правил благопристойности, рекомендуемых каждому сознанием достоинства: посередине класса, у кафедры, на которой возвышался котлообразный Чемодан Чемоданович, он стал на колена, сложил руки, ладонь к ладони, как это делают на молитве, склонил голову набок и начал выпрашивать тройку. Результатов он добился противуположных: Чемодан Чемоданыч вписал в журнале единицу и притом толстую, хотя обыкновенно ставил тонкие, как хворостинки; товарищи побили за низкопоклонство. Единственным существом, которое, в своем счастливом детстве, мог бить сам Василий Васильевич, был кот, старый, облезлый и кривой на один глаз. Он до того боялся Василия Васильевича, что, завидев его, не мог даже бежать.

Расставшись с гимназией, Василий Васильевич своевременно похоронил бабку, которая и в гробу лежала с таким злорадным выражением сухого лица, как будто она надеялась изредка возвращаться из царства теней и пороть Ваську. Вскоре за нею умер и отец. Вернулся домой пьяный, побил Василия Васильевича, а на другой день уже лежал, вытянувшись, на обеденном столе, чистый, молчаливый и бледный. При жизни он только раз был таким красавцем: когда венчался. У Василия Васильевича еще болело ухо, которое надорвал накануне этот бледный и такой теперь тихий господин, и ему хотелось, чтобы боль эта подолее не проходила – она связывала его с отцом, которого он любил. Со смертью отца Василия Васильевича никто уже более не бил, но зато теперь стали на него кричать. Кричала на него богатая замужняя сестра; кричал ее муж; в губернском правлении на него кричал экзекутор и сослуживцы. Раз кричал даже сам советник за то, что чиновники крадут бумагу и перья. Завитаев крал меньше всех, но у него был такой вид, точно он обокрал целое казначейство, тогда как у других вид был благородный. Было одно лишь существо, на которое Василий Васильевич мог кричать и которому мог приказывать. Это была глухая хозяйка, у которой он снимал комнату, но она и половины не слышала того, что ей кричали. И этот крик не удовлетворял Василия Васильевича. Ему хотелось крикнуть на такого же, как он сам, видеть, как тот скосит глаза, и побледнеет, и руки у него затрясутся, и весь он станет такой длинный и тонкий. После губернского правления Завитаева выгоняли еще из нескольких мест и каждый раз кричали. Постепенно у него зародилось такое желание крикнуть самому, какое бывает только при кошмаре, когда оцепенелый язык лежит во рту, как колода, и горло издает только глухой хрип.

Наконец и Василию Васильевичу привалило счастье, неслыханное и небывалое. Он снова возвращался к административной деятельности: осуществлялась его мечта быть зачисленным в ряды московской полиции в звании околоточного надзирателя. Правда, что из тех сфер, где надлежал быть окончательно решен вопрос о его зачислении, определенных сведений не получалось, – но место ему было обещано, и обещание звучало такой правдивостью, что обмануть не было возможности. А главное – и это было важнее всего – полная форма околоточного надзирателя была уже готова: сестра, вдоволь наругавшись, прислала-таки деньги и под конец письма даже несколько ласковых слов приписала и пожелала успеха.

Это было в июне месяце, накануне Петрова дня. Утро было жаркое, безоблачное. Проснувшись, Василий Васильевич переглядел обновки, как он это делал последнее время, расправил белый китель и удивился ясности и блеску пуговиц, отразивших в себе комнату и его лицо – до смешного длинным и чудным. Лакированные сапоги на рантовой подошве показались Василию Васильевичу уж слишком изящными и маленькими. Не будут ли жать ногу? Да и синие шаровары что-то сомнительны: не узки ли? Через четверть часа Василий Васильевич был уже в полной форме и так красив, что даже в маленьком зеркальце было заметно. А главное – солиден. Василий Васильевич подошел к раскрытому окну и выглянул на ярко освещенный двор. Там была только одна баба с высоко подоткнутым подолом, накачивавшая из колодца воду. Завитаев подождал, не посмотрит ли баба на него, и даже засвистел, но баба на него не посмотрела. А если он пройдется по улице? От волнения у Василия Васильевича захватило дух и руки покрылись потом. Но отчего же и не пройтись? В Петровском парке живет одна девица, по имени Олимпиада Власьевна; до сих пор она фыркала на Василия Васильевича, но это объясняется тем, что она не видела его в мундире. И вообще околоточных надзирателей в Москве много: одним больше, одним меньше – кто заметит? И разве, наконец, не мог он приехать из провинции? Именно из Тамбова? Мог – и дико было бы в этом сомневаться.

В полной полицейской форме, снисходительно отвечая козырявшим городовым и возбуждая несомненный восторг в встречавшихся женщинах, шел Василий Васильевич по улице, когда его голову осенила мысль, блестящая, но чреватая самыми неожиданными последствиями: отчего бы по дороге в парк не завернуть на минутку к приятелю, Алеше Попкову, и не посмеяться над его изумленной физиономией? Задумано – сделано. Приятель не только изумился, но, по присущему ему легкомыслию, пошел и дальше в этом направлении, заявив о необходимости ознаменовать радостное событие небольшим возлиянием в честь Вакха. Было немного выпито. Потом еще выпито. Потом… но здесь история делает скачок.

Факт тот, что вместо Петровского парка Василий Васильевич очутился на Толкучем рынке и мало того, что очутился, но начал проявлять там некоторую деятельность, имевшую целью водворение на рынке порядка и благочиния. Прежде всего его строгому начальническому взгляду представился ряд городовых, из коих одни были в кителях, другие в суконных мундирах, что нарушало элементарные правила симметрии, лежащей, как известно, в основе всякой эстетики вообще и строго-полицейской в частности. Сделав городовым несколько внушительных замечаний, Василий Васильевич обратил внимание на торговцев и пришел к выводу, что и этим господам совершенно чуждо понятие об основных началах планомерности и нравственности. Без толку снуя в толпе или же расположив палатки совсем не там, где ожидал их встретить Василий Васильевич, торговцы вели себя настолько предосудительно, что он вынужден был в отеческом тоне сделать соответствующие указания и разъяснения. Убедительная роль Василия Васильевича была, однако, принята с такою непочтительностью, что единственным средством водворить на рынке порядок оставалось одно – отправить всех до единого торговцев в участок. Это было грустно, но необходимо. Приступив к приведению указанной меры в немедленное исполнение, Василий Васильевич наткнулся на крайне враждебное к себе отношение толпы, в более или менее дерзких выражениях начавшей глумиться над чисто физической неустойчивостью Василия Васильевича. С глубоким прискорбием он убедился, что всю толкучку, включая сюда и покупателей, необходимо отправить в участок, иначе порядка нечего и ожидать. Однако дальнейшие в этом отношении мероприятия не только не достигли означенной цели, но поставили Василия Васильевича в положение города, осажденного неприятелем, вооруженным всеми новейшими техническими усовершенствованиями в военной области. Не прошло нескольких минут, как весь «город» был засыпан метательными разрывными снарядами в виде гнилых апельсинов и не совсем свежих яиц, каковые, лопаясь при ударе, придали Василию Васильевичу чрезвычайно пестрый и оригинальный вид. Яйца при этом производили при разрыве тот самый удушающий запах, секрет которого считался до сих пор совершенно утраченным вместе с известным в истории «греческим огнем». С веселыми криками «ура» толпа яростно бомбардировала Василия Васильевича, решившего лучше умереть, но не сдаваться. Мужественные попытки пробиться сквозь густые ряды осаждающих были с уроном отбиты. Василий Васильевич упал. Гибель становилась неизбежною, когда на выручку подоспел отряд городовых, рассеявших толпу, а Василия Васильевича… Василия Васильевича отправивших в участок, который был им уготован для торговцев.

Так его Олимпиада Власьевна и не видала!

…Был уже поздний час утра, когда Василий Васильевич проснулся на своей постели и, перевернувшись на другой бок, хотел заснуть снова. Но вдруг, при радостной мысли, что у него есть форма и он скоро будет околоточным надзирателем, что-то страшное промелькнуло в его сознании. Быстро привстав, он огляделся кругом широко раскрытыми глазами и увидел, что он лежит на непостланной кровати в синих шароварах и лакированных сапогах, а рядом на стуле, одной фалдой касаясь пола, валяется грязный китель. Разом вспомнил он все, что было вчера, с самого утра. И воспоминание это было так страшно, что Василий Васильевич уткнулся в подушку, стиснул зубы и на целую минуту остановил свою мысль. Целую минуту он, как мертвый, ничего не думал. Потом открыл глаза и взглянул перед собою. В окно светило то же радостное солнце, что и вчера. Те же мухи ползали по столу, по тому месту, где он вчера утром разлил сладкий чай, надевая форму. За окном женский голос звал дворника. Точно вчера ничего и не произошло. Все было то же, но он…

Словно мельничные колеса, завертелись мысли в голове Василия Васильевича. Но он не чувствовал боли. Того, о чем он вспоминал, не могло быть. Он собирался пройтись. Он пошел. Далее, они пили. Далее… Далее в воспоминаниях наступало что-то такое страшное, что Василий Васильевич снова на секунду остановил свою мысль, но она вырвалась на свободу, ясная, жестокая. Каждая подробность вчерашнего дня встает перед ним ясная, живая, и это было ужасно. Василий Васильевич видит, как он лежит на мостовой, лицом вниз, перед самыми его глазами круглые камни, такие странные в этой близости. А над ним глухо, как будто вдалеке, слышатся голоса, смех. Кто-то трогает за плечо и велит вставать. Василий Васильевич притворяется, что не слышит.

– А ты ему ухи, ухи-то натри. Ишь нализался, ваше благородие.

Слышится грубое ругательство, и он чувствует в ушах жестокую боль…

Со слабым стоном Василий Васильевич повернулся на кровати и уперся глазами в грязный китель и вспомнил, как он был счастлив вчера утром, когда надевал его, и не мог поверить, что случившееся правда. И он мог бы пойти в Петровский парк, и его увидела бы Олимпиада Власьевна, и сестра была бы довольна, а теперь ничего, ничего этого нет. Все пропало. Из глубины далекого прошлого на него взглянуло злое лицо бабки, обрюзгшая, красная физиономия отца. Василий Васильевич лежал спокойно, не шевелясь; глаза его были закрыты. Вот у наружного края глаза, из-под ресницы что-то блеснуло и медленно, тяжело выкатилась налившаяся, крупная слеза, пробежала щеку и застряла в рыжеватых усах. Вторая слеза обогнула их и капнула на подушку.

Через неделю Василий Васильевич получил повестку: судебный следователь приглашал его к себе для разъяснения вопроса о ношении не присвоенной званию формы.

<1899>