Димка опять проснулся рано, даже слишком. По подъема оставалось еще почти полтора часа, но сон моментально выветрился, словно было не раннее-раннее утро, по-зимнему совсем еще беспросветно темное, а самая середина дня.

Да и вся ночь оказалась крайне беспокойной, словно кто-то командовал «Подъем», заставляя на мгновение очнуться, и сразу исчезал, так и не разбудив до конца. Еще и снилась всякая бредятина. Но основная причина была все-таки в другом, только думать о ней не очень хотелось.

А чего думать-то? Дворник сам виноват. Не совал бы нос куда не следует, чистил бы молча дорожки, ничего бы с ним не случилось.

Хотя и тут ничего особенного не случилось. Ну попугали немного, прикинувшись пионерами из пропавшего лагеря. Ну заперли. Так сейчас пойдут и выпустят. А дворник запомнит, что не фиг лезть не в свое дело.

Жека, похоже, тоже не спал, а просто лежал и дожидался, когда кто-нибудь еще зашевелится. Потому как, стоило Димке сесть в кровати, он сразу приподнялся, спросил, будто прочитал мысли:

– Ты чего? Хочешь подвал открыть?

Бармута кивнул, но тут же спохватился, что в темноте, едва разбавленной только бледным сиянием снега за окном, друг может и не разглядеть настолько незначительное движение.

– Да пора уже, – произнес сиплым со сна голосом. – Пока остальные не встали. А то увидят и спросят, куда это мы.

– Так старикан наверняка сразу жаловаться Марине побежит, – разумно заметил Жека, но Бармута только хмыкнул пренебрежительно, заявил с нарочитой бравадой:

– А чем докажет? Скажем, что врет. Он один, нас шестеро. Но я думаю, не побежит, испугается, что мы опять так не оставим.

– Ну да, – Жека усмехнулся. – Он вчера точно чуть не обделался. Особенно когда Снегиря увидел. – Слез с кровати, подошел к столу, включил висящее над ним бра-ночник, поежился и поскорее натянул свитер. Потом мотнул головой в сторону безмятежно сопящего Сарафанова. – А он?

– Буди, – отрубил Бармута, даже на секунду не задумавшись.

Игорь не просто проснулся, а сразу подскочил, вылупился:

– Чё? – выдохнул резко.

– Идем дворника выпускать, – сообщил или, скорее, распорядился Жека.

– А-а-а, – понятливо протянул Сарафанов, спустил ноги на пол, распрямился, тоже принялся одеваться, не засомневавшись, что именно так и надо, не удивившись, неужели Димка и Жека без него бы не обошлись. Или даже обрадовавшись, что о нем не забыли, тоже взяли с собой.

А вот снегиревскую компанию будить не стали, чтобы не наделать лишнего шума и не топать толпой. И фонарик прихватили только один. Осторожно прокрались вдоль по коридору до лестницы, спустились на первый этаж, пересекли фойе. Немного постояли, прислушиваясь, не гремит ли кастрюлями повариха, а убедившись, что в здании царила абсолютная тишина, через задний ход выбрались на улицу.

Они едва не задохнулись, глотнув обжигающе-морозного воздуха, а Бармуту еще и зазнобило. Но так часто бывало, и у многих, когда после уютного тепла резко попадаешь на холод. Не желая задерживаться на улице надолго, дружно рванули к подвалу, сгрудились перед дверью.

– Открываем? – зачем-то уточнил Жека.

– Угу, – буркнул Димка, зябко поежился, подул на пальцы, потом осторожно ухватил замок, вытащил дужку из петель, машинально взялся за ручку, потянул на себя.

Дверь начала открываться, и за ней сразу что-то зашебуршило. Мальчишки отпрянули прочь, уверенные – это дворник специально притаился у выхода, подкарауливая, когда они его отопрут, чтобы сразу выскочить и поймать.

И они не ошиблись.

Это действительно оказался Юсуф. Только вот он не выскочил, а как сидел на ступеньке, так, не разгибаясь, и повалился к их ногам. И теперь лежал, не шевелился, даже не моргал. Смотрел из-под полуопущенных век прямо перед собой неподвижным остекленелым взглядом.

Его лицо тоже будто остекленело. Застыло, словно превратилось в маску, но, скорее, не стеклянную, а фарфоровую с сетью трещинок-морщин: тронешь неаккуратно – и расколется, рассыплется в мелкую крошку. Как и руки с неестественно скрюченными пальцами.

– О… о… он… ч-что? – еле шевеля внезапно онемевшим языком, пробормотал Бармута. – О-он… – Но так и не договорил, не смог произнести вслух жуткое и непоправимое.

Жека попятился, не в силах совладать с мелко трясущимися губами.

– И как теперь? Как нам теперь?

Сарафанов икнул.

– Павел, – выдавил чуть слышно, затем погромче: – Надо Павлу сказать. – Посмотрел на Бармуту, потом на Заветова, спросил с надеждой: – Он ведь разберется, да?

Должен! Он же всегда знал, что делать. Всегда подсказывал, советовал, выручал. Он ведь вытащил из парилки и Димку, и Илью, когда они едва не угорели. Спас. И опять спасет.

Ступор моментально прошел. Бармута нервно облизнул то ли закоченевшие, то ли пересохшие губы, переступил с ноги на ногу.

– Мы к Павлу, – выдал скороговоркой. – А ты, Сарафан, оставайся здесь. На всякий случай.

– Не пускай никого, – добавил Жека, – если и правда кто-то заявится.

– Так чего не пускать-то, если сразу увидят? – озадачился Сарафанов, растерянно предположил: – Надо, что ли, его назад затолкать? – И разогнавшийся было разговор опять оборвался, обернулся звенящей тишиной.

Приблизиться, а еще и дотронуться, ну нет!

Взгляды, словно примагниченные, сошлись на лежащей на снегу фигуре, приклеились и не желали отрываться. Пока Бармута не догадался зажмуриться. Тогда и в голове слегка прояснилось.

– Дверью, – почти беззвучно выдохнул он, вскинулся чуть ли не с радостью: – Можно дверью подвинуть.

– Точно. Получится, – опять поддержал его Жека.

Они втроем выстроились у наружной стороны двери, уперлись в нее руками, нажали. Та пошла довольно легко, хотя закрывать ее до конца все-таки не стали – не хотели слушать, как дворник покатится вниз по ступенькам, ничуть не меньше, чем его касаться. А после, оставив Сарафанова возле подвала, вдвоем рванули назад в корпус.

– Хорошо, что Павел, как и остальные, не запирал на ночь комнату – стучать не понадобилось. И хорошо, что географ отчалил. Иначе бы…

– Да неважно, что иначе!

Они, не задерживаясь, ввалились внутрь, кинулись к кровати.

– Паш! Паш, проснись! – взывали шепотом, тряся за плечо. – Ну проснись! Па-ша!

Павел распахнул глаза, воззрился ошалело.

– Вы чего? – Приподнялся на локте, встревоженно свел брови. – Случилось что-то?

– Случилось, – кивнул Жека.

– Паш, пожалуйста, вставай! – взмолился Бармута. – Пойдем с нами.

– Куда?

Но он лишь упрямо и отчаянно повторил:

– Пойдем! Пожалуйста!

И Павел, напряженно вглядевшись в склоненные над ним лица, поднялся, натянул брюки и футболку и опять обеспокоенно уточнил:

– Так куда идти-то?

Но Бармута опять не ответил, вместо этого произнес:

– Нет, ты по-нормальному оденься. Как на улицу.

Павел нахмурился, задышал глубже. Сейчас он не старался играть в невозмутимость, по-настоящему встревожился и насторожился.

– Зачем?

– Это в подвале.

– Что в подвале?

– Ты сам увидишь, – пробормотал Димка, отводя взгляд.

– Только тихо, – предупредил Жека. – Чтобы никого не разбудить.

Павел стиснул губы. Прекрасно понял, что дело очень серьезное, но не заявил, как поступили бы прочие взрослые: «Никуда не пойду, пока не расскажете, что случилось» – и не предложил: «Сначала разбудим Марину Борисовну». Потому что был целиком и полностью на их стороне. Хотя, когда спустились в фойе, в очередной раз спросил:

– Да что произошло-то? Объясните уже нормально. – Но не остановившись и даже не замедлившись, а все так же стремительно шагая за мальчишками.

– Сейчас, сейчас объясним, – пообещал Бармута. – Только придем.

Сердце бешено колотилось. И самим идти не хотелось, совсем не хотелось. Вот бы вернуться в комнату, завалиться в кровать, моментально заснуть, а потом проснуться с твердым осознанием, что это был всего лишь сон. Жаль, как же жаль! Что так не получится.

Вот они и шли дальше, даже чуть ли не бежали. Потому как не представляли иного выхода и желали побыстрее разделить непосильную ответственность еще с кем-то, чтобы стало хоть немного легче.

Увидев неподвижно лежащего скрюченного Юсуфа, Павел побледнел, но не отступил. Наоборот, присел перед ним, попытался прощупать пульс, сначала на руке, потом на шее.

Мальчишки не сводили с него глаз, едва дышали, окрыленные надеждой, что, может, все-таки они рано поверили в худшее. Но Павел, обернувшись, помотал головой и сглотнул. И их второй раз беззвучно оглушило – до звона в ушах, до спазма в животе.

– А откуда вы узнали, что он здесь? – глухо поинтересовался он, распрямляясь. – Что вас вообще понесло в подвал, еще и в такую рань? – Сузил глаза. – Или… – протянул задумчиво, потом, на секунду зажмурившись и болезненно сморщив лицо, выдохнул: – Подождите! – пробормотал потрясенно: – Это вы? Вы с ним сотворили? Вы его…

– Нет! – не давая ему договорить, выкрикнул Жека, а затем они уже втроем заговорили, перебивая друг друга:

– Мы его проучить хотели. Наказать. Чтобы не лез не в свое дело. Чтобы не мешал.

– Ты же сам сказал, если что-то мешает, нужно от него избавиться, – заглянув Павлу в глаза, с многозначительным нажимом напомнил Бармута. – Убрать с пути.

– Ну знаете! – взмахнув руками, воскликнул Павел экспрессивно. – Убрать, да. Но не убить же! Вы что? Ничего подобного я не говорил. Мне такое даже в голову бы не пришло. – Он внезапно умолк, потом угрюмо и жалостливо посмотрел на мальчишек. – Вы хоть понимаете, чем это может для вас обернуться? – произнес с горечью.

– Да не собирались мы его убивать! – опять отчаянно заголосили мальчишки, все трое одновременно. – Только напугать. Говорим же, проучить, чтобы не лез. Мы его просто заперли. Просто заперли. А он… он сам. Мы честно не хотели, чтобы так.

– Да верю я вам! – перекрыв их сбивчивые бормотания, громко отчеканил Павел. – Верю! – Правда, после добавил: – Но… – Покачал головой. – Тут уже ничего не исправишь. Ни-че-го. Никаких вариантов. Всё очень плохо, ребят. Очень-очень плохо.

Да они и сами понимали. Ведь потому и позвали его.

– Па-аш. Ну ведь можно же что-то сделать? Ну что-то ведь можно? Па-аш.

Павел, закрыв глаза, с силой потер лицо ладонью, какое-то время скрывался за ней, ничего не делая и не говоря. А мальчишки по-прежнему неотрывно смотрели на него, разрываясь между безысходностью и надеждой, но до последнего тоже не переставая верить. Ему, в него.

И Павел не подвел. Сжал зубы, сделал глубокий вдох, такой, что даже толстая куртка не помешала заметить, как вздулась грудь, как приподнялись и опали плечи.

– Вам нужно спрятать его, – выдал осипло. – Чтоб не нашли. В подвале не оставишь, там же генератор. Кто-то да будет ходить, чтобы за соляркой следить, включать и выключать. Конечно, я могу. Но вдруг еще кто-то, и сразу наткнется. А так – пропал и пропал. – Мальчишки слушали его, затаив дыхание. – Может, сам ушел. Мало ли что ему в голову взбрело. Поэтому обязательно надо его отсюда убрать.

– Куда? – спросил Жека.

Павел подумал немного, предположил:

– Может, вам просто оттащить его подальше, засыпать снегом?

– Оттащить?

– Ну да, оттащить.

– Как?

– Ну как? – чуть раздраженно откликнулся он. – Я же тоже не знаю. Мне никогда не приходилось. Я просто пытаюсь что-то придумать, чтобы вас хоть как-то выгородить. Чтобы вам жить дальше, а не срок отбывать. Ошибиться каждый может. Не только в малом, но и в большом. Но и на второй шанс право имеет каждый. Я же понимаю, что вы не нарочно. Так тоже бывает. Но другие вряд ли станут разбираться. Всем начхать.

Жека стыдливо потупился, Димка тоже. Только Сарафанов продолжал преданно-прямо пялиться на Павла.

– Можно завернуть во что-то, – опять предположил тот. – Чтобы тащить. В простыню? В пододеяльник?

А потом? Как спать с этой простыней, с этим пододеяльником, зная, для чего ими пришлось воспользоваться? Выбросить? Но ведь легко заметят, что не хватает. И у других не попросишь, потому что сразу возникнет вопрос: «Для чего?» Да и спят все. Вот и пусть спят, ни о чем не подозревая.

– Руслана Юнировича ведь сейчас нет, – вовремя вспомнил Павел. – А постель осталась. – Он снова стал спокойным и уверенным, но не безразличным, по-прежнему переживал за них, старался помочь. Оттого и не поддавался тревоге и отчаянию, пытался вести себя сдержанно и хладнокровно. – Дима, идем со мной, – распределил роли. – За простыней. И лопату тоже прихватишь. Одна как раз у задней двери стоит. А вы, – посмотрел на Заветова с Сарафановым, – ждите здесь.

Они слушались беспрекословно, даже не пытаясь думать самим.

– Вас только трое было? – уточнил Павел у Димки, пока снимали белье с кровати географа.

– Нет, – Бармута мотнул головой, выложил честно: – Еще Снегирь, Добриков и Васильев. И Танюха Каширина знала. Мы с ней вместе обсуждали. Только она с нами не ходила. Потому что в комнате не одна.

Павел нахмурился, закусил губы.

– Им надо сказать? – догадался Бармута.

– Придется. Чтоб держали язык за зубами. Да они сами спросят, и им не соврешь. А то еще начнут хвастать, что это они вместе с вами Юсуфа прогнали. Поэтому, Дима, обязательно скажите. – А перед тем как Бармута ушел, держа в руках свернутые в ком пододеяльник и простыню, Павел задержал его еще на минуту. Взял за плечи, посмотрел в лицо. – Только вы быстрее, Дим. Действуйте, не тяните. Это же для вас самих важно. А еще для Снегирева, Добрикова, Васильева. И для Тани. А я тут прослежу, чтобы остальным некогда было в окна смотреть, если начнут просыпаться. И тоже буду молчать. Клянусь. Потому что своих не предают и не подставляют.