– Обломок дерева!

– Кусок пробки!

– Ослепли вы, что ли? Это бутылка!

– Сам ты ослеп! Откуда у черта тут, в открытом море, возьмется бутылка?

– Какие-нибудь потерпевшие крушение…

– В самом деле, – кажется, ребята, это бутылка!

– Надо доложить капитану!

– Да он уже, кажется, сам себе «доложил»!

– Пожалуй, велит заняться вылавливанием этой проклятой бутылки!

– А ты недоволен?

– А есть чему радоваться? Лишняя работа, и больше ничего!

– А я смотрю иначе: какое ни на есть, а все же развлечение!

– Хорошее развлечение, нечего сказать!..

Матросы, толпившиеся у бушприта парусного трехмачтового брига «Сан-Дженнаро», болтая об увиденном невдалеке от штилевавшего брига предмет, были правы: капитан Тревисон, зорко наблюдавший за всем окружающим, еще раньше них обратил свое внимание на то обстоятельство, что в лазурных волнах Атлантики болталось что-то темное. И он определил безошибочно: большая бутылка толстого темного стекла, скорее всего, из-под шампанского; горлышко засмолено. Должно быть, бутылка содержит какие-то документы, доверенные ей экипажем утопшего судна или выкинутыми на необитаемые берега людьми, потерпевшими кораблекрушение.

– Бот на воду! – прозвучал голос капитана Тревисона.

– Есть! – отозвались матросы, быстро и ловко спуская на воду большой бот.

Капитан еще раз огляделся вокруг. Бутылка плясала в воде в полусотне сажен от «Сан-Дженнаро». Небо было абсолютно чистым. Море спокойно, почти зеркально-гладко. Ветер стих еще на рассвете и по всем признакам обещал явиться к заштилевавшему бригу не ранее чем на закате солнца, а может быть, и к полуночи. Паруса беспомощно повисли и только редко-редко шевелились, как будто собираясь налиться ветром и погнать судно в неведомые дали, но сейчас же забывали о своем намерении и бессильно поникали. Команде брига нечего было делать. Большинство матросов или спало, где кто нашел для этого подходящее местечко в тени, или слонялось по палубе, ничего не делая и убивая свое время болтовней и препирательствами. Значит, сам капитан мог со спокойным сердцем отойти на боте от своего судна, чтобы поглядеть, какие вести посылает ему старик-океан.

Минуту спустя бот, подгоняемый ровными и могучими ударами весел, резал острой грудью кристально-прозрачную поверхность, мчась по направлению к державшейся все время поблизости корабля бутылке. Капитан Тревисон сидел на носу и давал указания рулевому, куда править: «Право, право руля! Держать так! Еще право руля. Стопорить!»; и вот шесть весел сразу уперлись в воду, задерживая движение разбежавшегося бота.

– Суши весла! – командовал капитан – и весла поднялись, словно тонкие ноги паука, над ботом, продолжавшим медленно, чуть заметно идти по направлению к мелькавшей в воде бутылке. Капитан нагнулся, схватил ловким движением бутылку за горлышко, вытянул ее из воды. За бутылкой потянулась полупрозрачная зеленоватая нить какой-то морской водоросли с мелкими остренькими не то листьями, не то иглами. Взглянув внимательно на водоросль, капитан одним ударом ножа отсек ее от добычи, но оставил небольшую часть налипшей на бутылку.

– Назад! – коротко скомандовал он, ставя сосуд на дно бота и придерживая его ногами.

– Есть!

Бот описал полукруг, все ускоряя движение, и потом понесся по направлению к «Сан-Дженнаро», где на борту толпились люди, с любопытством глядевшие на маневры бота.

– Духовное завещание найдет капитан в этой бутылке, – говорил один из матросов.

– Указания, как найти клад, зарытый пиратами! – поддержал другой.

– Просьбу прийти на помощь! – откликнулся третий.

– Держу пари, что в бутылке нет ни шиша!

– Мой перочинный ножик против твоего шейного платка, что в бутылке непременно что-нибудь есть!

– А если там только один воздух?

– Так ты, шельма, потом станешь говорить, что и воздух надо считать за «что-нибудь», и потребуешь мой шейный платок!

– Глупости! Я говорю о настоящем «что-нибудь», а не о воздухе!

– Не болтайте! Капитан уже поднимается на судно! В самом деле, капитан Тревисон с привычною ловкостью карабкался по спущенной с правого борта «Сан-Дженнаро» веревочной лестнице. Следом за ним матросы подняли на талях бот и прикрыли его, защищая от беспощадных лучей южного солнца, брезентом.

Покуда шла эта работа, капитан, отдав кое-какие распоряжения команде и приказав, если только покажется тучка или подует малейший ветер, сейчас же вызвать его, ушел в свою каюту, унося с собою изловленную в море бутылку. Минуту спустя он прокричал из каюты:

– Послать ко мне штурмана!

– Есть! – отозвался стоявший поблизости от дверей каюты матрос.

– Послать сюда кока! – продолжал отдавать распоряжения капитан.

Когда и штурман, и кок, то есть, судовой повар, были на месте, капитан, поглядывая на стоявшую на столе бутылку, вымолвил:

– Думаю, что по части выпивки тут ничего не найдешь! Как ты на этот счет думаешь, штурман?

– Гм! Ничего я не думаю! – проворчал тот, косясь на темную бутылку. – Если бы было в ней что-нибудь, так…

– Так она не плавала бы, а пошла ко дну! Правильно! Так вот что! Пусть повар несет из камбуза чего-нибудь промочить горло. Поди, пересохло оно у тебя?

– Как не пересохнуть? – ухмыльнулся штурман, завзятый любитель выпивки. – Ясное дело, пересохло! Не луженое у меня горло-то!

– Ладно! Сейчас промочишь его. А ты, кок, приготовь-ка нам с штурманом и завтрак какой-нибудь. Возьми-ка ты ветчины, что ли. Да поджарь картофель. Ну, если ты нам еще и приготовишь блюдо макарон с помидорами – ни я, ни штурман на тебя в обиде не будем. Так, штурман?

– Известно! – ухмыльнулся штурман, любитель макарон. – Какая уж обида! Вот, разве он, каналья, помидоров пожалеет или переварит макароны, тут дело иное! Я его линьками попотчую!

И когда повар отправился на камбуз, чтобы приготовить заказанные яства и добыть бутылочку кьянти для начальства, капитан Тревисон, задумчиво взирая на выловленную из моря бутылку, болтал со штурманом.

– Хочу, – говорил он, – чтобы, когда я ее вскрываю, имелся хоть один свидетель. Ибо одной Мадонне ведомо, что в ней. Возможно, придется сделать соответствующие записи в судовом журнале… А может, мы что-то такое выведаем, что и записывать никуда не следует! Придется набрать воды в рот и молчать – даже при ребятах из команды… И мы же смолчим, верно, штурман?

– Известное дело – смолчим!

Капитан дотронулся до бутылки робко, кончиками пальцев, будто бы боясь ожечься. Потом взял бутылку, потряс ее, поглядел на свет.

– А ведь что-то есть тут, штурман! – сообщил он.

– Наверное, есть!

– А, может быть, и нет ничего такого особенного? А, как думаешь?

– М-может, и нет! – поторопился согласиться штурман.

– Может, и открывать бутылку не следует? А?

– Воля ваша, капитан!

– Или откроем? А?

– Известно, можно открыть!

– Тьфу, пропасть! Я у тебя совета спрашиваю, а ты мычишь да поддакиваешь, словно баран, прости Господи, а не моряк! Ты мне скажи, что ты обо всем этом думаешь?

Штурман почесал жилистый затылок своей темной лапой и что-то пробормотал, но что именно, осталось неясным. Тогда осерчавший капитан Тревисон, лишившись всякого терпения, щелкнул по горлышку бутылки черенком своего перочинного ножа. Тут раздался характерный звук разбивающегося стекла – верх отлетел в угол капитанской каюты, осколки просыпались на стол. Сделалось видно, что в бутылке находился какой-то сверток бумаги – пожелтевшей и местами даже почерневшей.

– Видишь, штурман? – кивнул капитан в сторону находки.

– Как не видеть? Я что же говорил, командир? Я ж говорил, что что-нибудь да должно быть… Вот оно, по-моему, и вышло!

– Давай, читать будем?

– Да я не мастер читать!

– Вместе тогда будем разбираться. Тащи бумагу из бутылки!

– Нет уж, капитан, тащите сами!

– Боишься, что ли?

– Известно, боюсь! Бумага-то тонкая, а у меня вон какие пальцы! Не пальцы, а самые настоящие рыболовные крючья!

Капитан недовольно поглядел на взаправду напоминавшие железные крючки пальцы рук бравого штурмана, с легким вздохом бережно вытянул сверток из бутылки, положил на стол, разгладил.

– А вода-то внутрь пробралась! – заметил шепотом штурман.

– Да, подмочила-таки! Даже местами смыла содержимое документа!

– Какого документа? – удивился штурман.

– Да бумаги этой самой! – нетерпеливо отмахнулся капитан. – Чудак ты, братец! Любая бумага может быть названа документом! Но мы с тобой попусту время теряем. Давай лучше читать приступим!

– Оно, конечно, лучше взять и прочитать! – опять поторопился согласиться штурман, опасливо поглядывая на загадочный документ.

Они пробыли в каюте весь день, до позднего вечера. Кок пять или шесть раз таскал в каюту новые бутылки кьянти и новые блюда макарон и картофеля – а выйдя на палубу, таинственно шептал матросам:

– Дело серьезное, ребята – они все еще читают!

– Читают? – удивлялись матросы. – До сих пор? Что ж там за текст такой трудный!

…В самом деле, документ, выловленный экипажем «Сан-Дженнаро» 11 мая 1911 года в водах Атлантического океана, мог представлять известные затруднения для чтения и не таким мало искусным в освоении текстов людям, как капитан Тревисон и штурман Арно Чиальдини – тем паче, что написан он был на очень странном, ломаном английском языке с вставками фраз по-французски и по-немецки. Теперь этот документ содержится в архивах морского министерства в Риме, но копии с него в виде фотографий разосланы морским властям крупнейших держав в целях выяснения истины. Одна из таких копий была у меня в руках, и я хочу поделиться с читателем полученными сведениями в расчете на то, что, быть может, кто-нибудь, заинтересовавшись загадочным документом, а еще больше – его содержанием, может дать кое-какие комментарии. Может быть, что-нибудь можно сделать для тех, кто этот документ создал? Может быть, для них это «что-нибудь» уже сделано? Или им уже поздно, увы, помогать? Добавлю только, что «документ» автора-анонима состоит из полудюжины листов грубой писчей бумаги, исписанных вдоль и поперек. Попавшая внутрь бутылки морская вода не только местами смыла написанное (с этим еще можно было бы смириться, и я лично при помощи проектирования и увеличения фотографий с отдельных листков восстановил значительную часть «погибшего» текста), но и изъела бумагу на сгибах – тем окончательно испортив ее. Потому-то документ и изобилует лакунами. Очень может быть, что именно в потерянных строках содержатся исключительно важные указания; сам я, однако, думаю, что ничего важного мы не нашли бы, даже если бы каким-либо чудом восстановить весь текст. Разве только было бы указание имени того, кто писал документ?.. Не спорю, что это было бы тоже интересно – может быть, помогло бы восстановить точно детали разыгравшейся странной, загадочной драмы. Но пусть лучше обо всем судит сам читатель. Я же ограничиваюсь лишь тем, что с точностью передаю содержание документа, доставленного властям Неаполитанского Коммерческого порта 24 мая 1911 года капитаном Энрико Тревисоном, командиром парусного трехмачтового брига «Сан-Дженнаро», – при протоколе, говорящем об обстоятельствах, каковые сопутствовали обнаружению бумаг в морях недалеко от Гибралтара. Итак, ниже следует сам текст документа.

* * *

…предпринимаю эту, по-видимому, бесцельную и бесполезную попытку в седьмой раз. У меня осталось еще пять подобных бутылок, но бумаги мало, да мне и надоело снова и снова писать одно и то же. Во всяком случае, если только буду жив, я заброшу восьмую бутылку через год, девятую – через два, десятую – накануне дня, когда истощатся до конца все наши съестные припасы и нам в глаза взглянет ужасный призрак голодной смерти. По моим расчетам, припасов может хватить на полных три года.

О воде я не беспокоюсь, потому что на борту имею аппарат для дистилляции морской воды, и бункеры почти полны каменным углем. Думаю, что водой мы обеспечены годов на пять, если не больше, ибо уголь я расходую крайне экономно, а дистиллятор находится в полной исправности, да его устройство так просто, что, случись какая-либо неисправность, я, наверное, сумею починить его при помощи тех инструментов и материалов, что имеются в моем распоряжении в изобилии. Относительно пищи могу сказать, что, судя по примеру истекших двух лет, я смогу, по крайней мере, время от времени пополнять запасы рыбной ловлей. Было бесконечно противно есть мясо крабов – о них я еще расскажу подробнее, – но все же мы почти полтора месяца питались этими ракообразными, не исчерпывая наших запасов. Таким образом, я убежден, мы сможем протянуть около четырех лет, если только, конечно, не случится какая-нибудь катастрофа.

Главным образом я опасаюсь того, что нам опять придется выдержать борьбу с ними. И тогда – да помилует нас Господь! Ведь в первый раз мы спаслись лишь чудом! Малейшей случайности, оплошности, ошибки было достаточно, чтобы погубить нас. А ведь мы можем опять, как тогда, подвергнуться нечаянному нападению, они могут застать нас врасплох, и справиться с нами поодиночке… И, кроме того, я чувствую, что если даже жертвою их падет только кто-нибудь один из нас, остальные все равно не переживут его гибели и добровольно отдадутся сторожащей нас со всех сторон смерти.

Нет, кровь стынет в жилах, когда я вспоминаю о пережитых нами ужасах. Временами мне кажется, что я сошел с ума и все, что я тут рассказываю – бред больного воображения. Но нет же, нет! Вон, на стенке моей каюты, висит клешня одного из крабов – разве это сон? Разве это призрак? Вот набросанный мной рисунок с натуры; делал его, конечно, по памяти, но очень заботясь о том, чтобы не погрешить сильно против истины. Вспоминая их, я пытался определить их величину, сравнивая с величиной частей «Иоланты». Да, я был тогда словно в бреду, ибо только что мы ушли от гибели, только что были на волосок от смерти. Тем не менее, однако, я ручаюсь, что мой рисунок совершенно правилен, ошибки в указании размеров быть не может. Мне не поверят, я знаю! И, собственно говоря, я сознаю, что мне не следовало бы вовсе писать обо всем, пережитом нами на борту «Иоланты». Следовало бы написать просто, что мы погибаем, что мы оторваны от мира, осуждены на пребывание в тюрьме, затерянной в просторах океана, и что мы просим ближних прийти нам на помощь, а если это невозможно, то чтобы они, эти столь далекие от нас «ближние», хоть помолились о нас, о наших душах.

Итак, я приступаю к последовательному изложению всех перипетий нашей жизни с того момента, как мы сделались пассажирами «Ио…»

Здесь в рукописи следует порядочная лакуна. Анализируя дальнейшее ее содержание, можно с должной степенью вероятности установить, что трехмачтовый пароход «Иоланта» неизвестной национальности и неизвестно к какому порту приписанный, идя из Европы к берегам Южной Америки, а может быть, направляясь в Австралию, потерпел аварию и был покинут командой, но на борту по каким-то неведомым причинам остался автор записок, его жена и собака по кличке Белла. Кажется, в момент оставления экипажем судна данные пассажиры попросту замешкались в своей каюте. Может быть, двери каюты были чем-либо завалены. На это указывает сохранившийся отрывок фразы: «…пришлось взломать, чтобы выйти на палубу. Тем временем лодки отошли от парохода очень…». Следующий отрывок говорить о том, как покинутыми пассажирами были отысканы еще находящиеся на судне люди.

…Белла лаяла и все тянула Элизу (жену рассказчика) за платье. Я заинтересовался странным поведением собаки, отличавшейся исключительной понятливостью, и пошел все разведать. Мне пришлось спуститься в нижний трюм, куда, понятно, в качестве пассажира я никогда не заглядывал за все время нашего пребывания на борту «Иоланты». Там услышал я человеческие голоса, стоны и, в конце концов, отыскал небольшое помещение с бронированною дверью. Я вспомнил, что незадолго до катастрофы двое матросов были обвинены в воровстве, пьянстве, неповиновении боцману и по распоряжению капитана посажены в карцер с тем, чтобы по прибытии «Иоланты» на место назначения передать обоих в руки полиции. Разумеется, при других условиях я лично счел бы по меньшей мере неблагоразумным освобождать этих людей, не располагающих к доверию; но в настоящий момент я чувствовал себя до такой степени потерянным! Я осознавал, что нас с Элизой ждет гибель, и потому я инстинктивно искал общества людей. Удалось сыскать тут же, в трюме, арматуру и при ее помощи сбить висячий замок двери. Оба заключенных, не слушая меня, вырвались из карцера и опрометью бросились на палубу, что-то крича. Я пошел за ними.

Там, на палубе, имела место мрачная сцена.

– Пароход покинут командой! – кричал старший из матросов, высокий человек с заросшим рыжей щетиной темным лицом.

– Эти подлецы, – вторил ему его товарищ, тщедушный молодой человек с лицом, удивительно напоминающим морду хорька, – эти подлецы позабыли нас с тобой, Монктон!

– Убийцы! – кричал Монктон.

– Трусы! Подлецы! – выл Хорек. – Попадись они мне в руки, я бы им устроил!

– Может быть, и мы сможем удрать отсюда?

– На чем? Верхом на весле, что ли?

– Смастерим какой-нибудь плот!

– Ты с ума сошел?! За три тысячи миль от ближайшего берега отправиться в открытое море на плоту? Да он развалится через сутки… Благодарю покорно! Но думай, Монктон, думай! У тебя хитрая голова! Не пропадать же нам? Не погибать же, как собакам?

– Думай ты сам! У меня мозги высохли! Я голоден! Я пить хочу!

– Я тоже! Но беглецы, должно быть, раньше нас все сожрали и выпили! Тут был еще кто-то… Пассажир. Береговая крыса! Почему он не ушел с судна?

– Нам-то какое дело? Он сам по себе, мы сами по себе!

– Но это он освободил нас!

– И что? Ты собираешься идти кланяться и благодарить его? Плюнь!

Не обращая внимания на мое присутствие, они отправились в камбуз, и скоро оттуда послышались крики торжества: матросы убедились, что на покинутом судне находится богатейший запас всяческой провизии и питья. Признаюсь, уже теперь я начал раскаиваться в своей опрометчивости и сожалеть о том, что, по крайней мере, не посоветовался загодя с Элизой насчет того, как следует поступить с двумя сидящими в карцере матросами. Но эти поздние раскаяния не могли ничем помочь. Оставалось на всякий случай позаботиться о собственной безопасности и держаться как можно дальше от Монктона с Хорьком, пореже попадаться им на глаза. Я ретировался в нашу каюту и вкратце рассказал Элизе обо всем случившемся; моя жена побледнела, но не растерялась.

– Но, Макс, – сказала она, – ведь их только двое!

– Что ты этим хочешь сказать? – удивился я.

– И нас тоже двое. Кроме того, они безоружны, а у нас…

– У нас что-то есть?

С нервным смехом Элиза вытянула из складок платья два щегольских миниатюрных револьвера и показала их мне.

– Откуда это у тебя? – еще больше удивился я.

– Нашла! Я думаю, Макс, раз команда и капитан оставили нас на пароходе, мы стали законными наследниками всего, что на судне есть? Я пошла по каютам, и в одной из них – в той, что была прежде занята датчанами, – нашла в чемодане эти револьверы…

– Без патронов?

– Вот патроны к ним – целый короб, Макс!

– Отлично. Конечно, револьвер значительно меняет дело. Но…

– Но что же?

– Но нам придется все время держаться настороже, чтобы эти господа не застигли нас врасплох. Придется поочередно дежурить!

– Значит, будем дежурить. В этом нет никакой проблемы. И потом, Макс, я решительно не понимаю, почему ты так боишься. Поверь, этим людям сейчас не до нас. Они оба думают лишь о том, как бы убраться с парохода. Они, полагаю, уже убедились, что наша «Иоланта» потеряла винт и руль…

– Может быть. Но, дорогая, удалиться с парохода будет не так-то просто!

– Нам с тобой – да. Но те двое – матросы, они что-нибудь придумают, вот увидишь.

– Посмотрим…

Элиза оказалась гораздо прозорливее меня – матросы в течение двух последующих дней не обращали на нас никакого внимания, будучи заняты своими делами. Им явно было в принципе не до нас; но на всякий случай я убедил Элизу вовсе не показываться на палубе. Моя жена сидела все время в каюте, а когда я отправлялся наверх, чтобы проведать, как идут дела, она запиралась и держала в руке револьвер наготове.

Тем временем в матросском стане кипела лихорадочная деятельность. Они обшарили буквально весь пароход снизу доверху, вытащили на палубу массу разнообразного скарба – в том числе все имущество капитана Вика, – а из трюма приволокли какие-то дощечки и канаты с гвоздями в довесок. Третий день прошел в работе: матросы, пользуясь спокойной погодой, тут же, на палубе, стали сколачивать плот. Я много раз подходил к ним и стоял, глядя, как они орудуют топорами, но они не заговаривали со мной. Только за час до того, как плот отчалил от парохода, Монктон обратился ко мне со словами:

– Ну? Чего глазеете тут? Думаете, и для вас найдется местечко, а?

– Вы хотите попытать счастья с плотом? – вместо ответа спросил я.

– Нет, сэр, с воздушным шаром! Ослепли, что ли? Конечно, мы намерены попытать счастья! Не сидеть же тут, на судне, дрейфующем к черту на рога?

– А не опасно ли…

– Хотите знать, не опасно ли довериться плоту? Конечно, опасно. Да ведь выбора нет! Судно относит все дальше от тех линий, где ходят пароходы или парусники. Его вскорости занесет в такую даль, куда никто никогда носа не показывает. Если мы теперь поплывем на плоту, мы еще имеем шансы встретить какое-нибудь судно и спасти свои шкуры.

– А мы?

– Кто это вы? – воззрился на меня Монктон.

– Ну, я и еще один человек…

– Разве есть еще кто-то на судне? – оживился Хорек. – Моряк? Или такой же пассажир, как вы?

– Пассажир.

– Почему он не показывается? – насторожился больше прежнего Монктон.

– Потому что болен! – солгал я.

Матросы переглянулись, и Монктон грубо бросил мне:

– В сторону! Не мешайте работать! Нам нет никакого дела до вас! Такие уж выдались обстоятельства – каждый сам за себя; и пусть черт заберет мою душу, если я ударю пальцем о палец ради каких-то больных, здоровых, белых, черных, высоких или низких! Свою шкуру спасать надо – о ней и буду печься!

Хорек оказался, по-видимому, мягкосердечнее своего товарища. Он, когда я отошел в сторону от почти готового для спуска плота, нагнал меня и заговорил скороговоркой:

– Не обижайтесь, сэр! Монктон много ворчит, но он добрый человек! Нет, право же, он отличный парень! Но ведь рассудите, сэр, сами: что мы можем сделать для вас?

– Это я выпустил вас из карцера, где вы подохли бы с голоду! – угрюмо отозвался я.

– О Господи! Да разве я это отрицаю? Я помню, что нас освободили именно вы! Но что же делать, сэр? Смотрите – тут, на палубе, исключительно все материалы, пригодные для строительства… Мы даже кое-где переборки выломали… Судно-то, сэр, железное, поди сыщи на нем хорошее дерево, мало его! Наш плот сможет держать, положим, трех взрослых человек. Но четырех… нет, сэр, куда уж! Если возьмем четвертого, придется сидеть в воде чуть ли не по пояс! И потом, подумали ли вы о провизии, о воде? У нас впереди, возможно, целые недели странствия по океану! Надо запастись основательно… Если нас будет на плоту четверо, пиши пропало! Нет, сэр, ничего из этого не выйдет – не может выйти! Но вы, сэр, не падайте духом… Право же, вам совсем незачем падать духом!

– Благодарю за совет! – отмахнулся я язвительно.

– Нет, право же! – не унимался Хорек. – Дело вовсе не так плохо! Мы с Монктоном осмотрели все судно. Оно, ей-богу, в отличном состоянии. Во-первых, течи и малейшей не найти – будет плавать так же славно, как пробка! Долго, очень долго ему еще держаться…

– Так почему же вы торопитесь его покинуть? – спросил я.

– Мы? – несколько опешил Хорек.

– Да, вы и Монктон!

– Странный вопрос…

– Ничуть не странный! Вы, матросы, уверяете меня, пассажира, что все обстоит очень благополучно, что нет никакой надобности беспокоиться… что мне нужно сидеть на судне и ждать у моря погоды – покуда оно не разобьется о подводные скалы и затонет или пока не сядет на мель! Сами вы, тем временем, строите плот и не хотите брать нас с собой!

– Не то, что не хотим, сэр, а… а не можем! Ей-богу, не можем!

– Довольно этих разговоров! – оборвал я матроса. – Не хотите, не можете – для нас это не представляет ни малейшей разницы в итоге. Словом, вы покидаете судно, а мы осуждены оставаться на нем – так?

Хорек мотнул головой и отошел в сторонку. Тут же Монктон крикнул ему сердито:

– Будет тебе языком ляпать! Пора спускать плот! Иди сюда!

Я, собственно говоря, не видел, как именно они спускали плот на воду с пароходной палубы. Дело в том, что я удалился в каюту, где меня ждала, прячась, Элиза, и вышел только тогда, когда плот уже колыхался на волнах у борта «Иоланты», и матросы нагружали его бочонками с водой и ящиками со съестными припасами. Они пристроили к плоту подобие мачты с прямым парусом и, когда нагрузка была кончена, обрубили канаты, связывавшие плот с пароходом. В это время дул не очень сильный, но ровный ветер с севера, медленно гнавший пароход к югу. И как только беглецы подняли свой парус, их плот стал довольно быстро отходить от «Иоланты», направляясь не на юг, а на юго-запад. Я долго следил за плотом – он еще часа три-четыре маячил на горизонте, покуда не настала ночь. Тогда мрак поглотил и плот, и его пассажиров.

Впервые за время хозяйничанья на судне Монктона и Хорька Элиза вышла на палубу. Стоя рядом со мной, она глядела опечаленным взглядом в несколько туманную даль – в ту сторону, где должен был быть сейчас плот.

– А мы с тобой, Макс, теперь здесь одни, – еле слышно прошептала она, и по ее белой щеке скатилась одна-единственная сиротливая слезинка.

– Нет, не одни! – откликнулся я. – На нашей стороне Всевышний. На людскую помощь нам надеяться и рассчитывать нечего. Но мы можем уповать на помощь Божию!

Моя жена ничего не ответила на эти слова. Да, признаюсь, я и сам говорил без веры в сердце. Надежды на спасение для меня точно так же таяли.

Трое суток спустя течением принесло «Иоланту» именно туда, где она находится и по сей день. Я не знаю, что это такое. Я ведь не моряк и о морской жизни имею самое смутное представление. И тщетно я вспоминаю все, прочитанное мною в детстве о море, тщетно напрягаю память. Может быть, мозг, утомленный испытаниями, попросту отказывается мне служить?

Началось с того, что около «Иоланты» появились в море – сначала в незначительном количестве, потом все больше и больше – какие-то бесконечно длинные нити водорослей, словно выраставшие прямо со дна морского и тянувшиеся к поверхности. «Должно быть, земля близка», – решил я и внимательно стал присматриваться к горизонту в надежде на близость какого-нибудь острова или даже континента. Увы – куда ни кинь взгляд, повсюду одна лишь вода в ржаво-зеленых крапинах водорослевых сплетений! Мало-помалу пароход заходил все глубже в эти дебри. Мне казалось, что «Иоланта» начинает заметно замедлять ход, словно водоросли, опутывая ее снизу, мешали ей двигаться. Однако всю ночь и часть следующего дня покинутое судно все же еще двигалось, иногда выплывая на пространство, где водорослей было сравнительно мало.

И только к вечеру «Иоланта», как казалось мне, окончательно застряла в водорослях. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что пароход был прижат течением к песчаной отмели, врезался в нее корпусом, да так и застыл, несколько накренившись вбок. Странствия по морю закончились раньше, чем я этого ожидал – и прошло немало дней, покуда я и Элиза сжились с этою мыслью, восприняли ее. Нам все казалось, что этого быть не может; вот-вот что-нибудь случится! Может быть, поднимется буря, сорвет судно с мели, уведет «Иоланту» в открытое море – разметав, разорвав, как паутину, проклятые водоросли, заплетшие корпус парохода. Или, может, нахлынет течение – размоет отмель и, опять-таки, угонит куда-нибудь наш лежащий чуть ли не на боку плавучий дом. И опять мы будем скитаться по морю…

Но шли дни, а «Иоланта» стояла неподвижно, и вокруг все гуще и гуще заплетались водоросли, пока, наконец, не покрыли все море вокруг на огромное пространство. Только с верхушки мачты, вскарабкавшись по вантам, я видел, казалось, где-то вдали голубоватую полоску свободной от этих морских сорняков воды. Тогда именно я бросил в море первую бутылку с описанием случившегося с нами. Я был так наивен, что бросил ее около самого парохода, прямо с палубы, и она, конечно, застряла, опутанная водорослями, словно жадно тянувшимися к ней. Осознав свою ошибку, я решил исправить ее. Но как? Ясно для меня было одно: нужно любым способом отойти от парохода и добраться до открытого моря.

Обыскав весь борт, я разжился-таки парой досок и несколькими запасными веслами. Из части весел и досок я соорудил подобие плота и сбросил его в воду. Правильнее было бы назвать мое оригинальное суденышко подоскафом[86] – но, так или иначе, оно могло служить моим целям: спустившись по канату на него, я убедился, что оно может скользить по водной глади. Правда, водоросли заметно мешали ему двигаться быстро, но все же можно было при помощи весла или шеста, упираясь именно в водоросли, продвигаться туда и сюда.

Я поднял брошенную первую бутылку с моими записями и ранним утром отправился в опасный путь, от парохода к открытому морю. Только к вечеру удалось мне возвратиться назад – так далеко было свободное от водорослей море!

Элиза, бледная, как полотно, стояла на палубе.

– Господи! – вскрикнула она, когда я, усталый и измученный, поднялся по трапу на судно. – Я думала, Макс, что ты никогда, никогда не вернешься!

– Как видишь, ты ошиблась! – со слабой улыбкой отозвался я. – Но я голоден и устал! Молю, дай мне чего-нибудь поесть!..

Всю ночь мы не спали: нервы разошлись, кровь волновалась. Всю ночь мы говорили об отправленном нами из «страны изгнания» вестнике живому миру, о поплывшей Бог весть куда бутылке с письменной просьбой прийти нам на помощь. Нам казалось, что бутылка скоро-скоро доплывет до какого-нибудь берега. Там ее подберут рыбаки, откроют, оповестят власти о том, что двое несчастливцев, отрезанные от мира, находятся на покинутом судне… где? Я не мог указать этого! Я только описал все наше путешествие и высказал догадку, что «Иоланта» застряла в пределах Саргассов. В эти дни я волновался чрезвычайно и даже по ночам выходил на палубу с фонарем поглядеть, не видны ли огни спасательного судна.

Должно быть, через пять или шесть дней после этого я увидел в нескольких верстах от «Иоланты» нечто новое. При помощи подзорной трубы я разглядел, что это было подобие низко сидящей в воде большой лодки с низкой мачтой, укутанной бесплодно треплющимися ошметками паруса. Мне казалось, что я вижу на борту лодки какое-то живое существо; по крайней мере, нечто от времени до времени двигалось около мачты. С замиранием сердца я спустил на воду мой «подоскаф» и направился на нем к странной лодке.

– Взял ли ты револьвер? – кричала мне вслед Элиза.

– Конечно, взял, хотя он совершенно бесполезен! – отозвался я.

– Ради бога, посмотри, заряжен ли он! – продолжала кричать моя жена.

– Да, конечно же!

– Будь осторожен!

– Хорошо! До скорого!

Часа полтора, должно быть, ушло на мой путь от «Иоланты» до той предполагаемой «лодки». Но уже за километр от нее я понял, что это такое: это был полуразбитый плот. А еще через несколько минут я знал и то, откуда взялся этот плот – его соорудили Монктон и Хорек, когда покидали злополучную «Иоланту». Его пригнало течением ровно туда же, куда прежде принесло наш пароход.

Но вот мой «подоскаф» уже скользит в непосредственной близости от остатков плота. Я ясно вижу странную, фантастическую человеческую фигуру, держащуюся около мачты. Я различаю даже лицо этого несчастного. Это Хорек. Но где же Монктон? Куда мог деваться этот угрюмый силач?.. Ближе, ближе к плоту пробирается, скользя над водорослями, мой подоскаф…

– Эй! – кричу я Хорьку. – Это вы? Где ваш товарищ, что с ним случилось?

– Еды! Ради всего святого, дайте мне поесть! – не то стонет, не то рычит матрос, резко простирая ко мне исхудалые руки. – Я уже четвертые сутки ничего не ел!

Опасаясь пристать к плоту, чтобы не подвергнуться нападению обезумевшего от ужаса и голода человека, я перебросил на плот несколько захваченных с собой сухарей.

– Спасите меня! – умолял Хорек, жадно глотая сухари и запивая их водой из бочонка, что был при нем. – Возьмите с собою на пароход! И будь я проклят, если когда-нибудь покину судно на плоту! Это все Монктон виноват, но он поплатился!

– Он утонул?

Странная гримаса исказила лицо Хорька. Глаза блеснули.

– Нет, я убил этого негодяя!

– Вы его убили? За что? О Господи!

– Он… он хотел убить меня! Он был голоден, и…

– Но вы-то, вы? Что вы сделали с ним?

Потупив глаза, Хорек ответил глухим голосом:

– Я был голоден. Голод терзал мои внутренности… И во всем был виноват Монктон! Остатки я отправил за борт – угостил рыб…

– Остатки? Вы сделались людоедом?! – вне себя от ужаса и отвращения вскричал я.

– Я умирал с голоду! – тупо твердил он. – Я просто умирал с голоду… И… и он был уже мертв, а я еще жив…

Кровь застыла у меня в жилах. Что я должен был делать? Оставить этого человека на его плоту? Но это было бы бесчеловечно – обречь его на гибель! Взять его обратно на борт «Иоланты»? Но ведь он людоед! Он убийца и людоед!

– Заклинаю вас, сэр, возьмите меня! – кричал он душераздирающим голосом. – Судно полно припасов! Я… я буду вашим рабом. Я на что-нибудь пригожусь! Право же, я на что-нибудь пригожусь! Только возьмите меня на судно! Может быть, я придумаю что-нибудь, и мы с вами, сэр, еще вывернемся из беды! Мы устроим что-нибудь, какой-нибудь новый плот или лодку, и поплывем…

– И вы, проголодавшись, убьете и съедите меня? – спросил я с горьким смехом.

– О, сэр?! – с пафосом воскликнул Хорек. – Почему вы так дурно думаете о бедном матросе? Право же, Монктон был виновен решительно во всем. Это по его вине волна смыла два ящика с последней провизией. И потом, я ел мало, очень мало, а Монктон каждый день жрал, как свинья, и пил, не просыхая. Потом… потом, однажды ночью, он пытался зарезать меня! Но я похитрее оказался… я всего лишь защищал свою жизнь, не более того!

– Но есть-то его было зачем, несчастный?..

Хорек не отвечал. Кончилось тем, что я сжалился над парнем и предоставил ему шанс добраться до «Иоланты», раздвигая водоросли перед плотом. Если бы я подошел близко к разбитому плоту, вне всякого сомнения, этот негодяй мог попытаться покончить со мной, как он покончил с Монктоном. Дело шло убийственно медленно, но все же мы продвигались к пароходу, с чьей палубы за нашими маневрами следила моя Элиза.

– Слушайте, вы, животное! – крикнул я Хорьку на подступах к борту.

– Что прикажете, сэр?

– На судне находится второй пассажир.

– Я помню, сэр!

– Это моя жена!

– Как скажете, сэр!

– Я не скажу ей ни слова о том, что вы сделали с Монктоном.

– Благодарю вас, сэр!

– Но и вы должны в рот воды набрать, понятно?

– Разумеется, сэр!

– Вы скажете, что Монктон погиб во время бури, снесшей его с плота в воду. Но если вы проболтаетесь…

– Упаси меня Бог, сэр! Леди не узнает ничего об этой неприятной истории!

Хорек называл акт каннибализма «неприятной историей», и только! Он явно ничуть не раскаивался, не стыдился вовсе своего деяния! «Я был голоден» – вот и весь сказ! Вообще говоря…

Тут в рукописи Макса опять обнаруживается лакуна; по-видимому, описан известный период пребывания на борту «Иоланты», когда спасенный им Хорек держался на пароходе корректно – покуда не оправился от истощения. Затем что-то произошло между Максом и Хорьком, причем в деле была замешана Элиза. В чем суть, догадаться трудно; так или иначе, в следующем отрывке Макс рассказывает о предательском нападении Хорька на Элизу в то время, когда Макс отправился на своем подоскафе бросить вторую бутылку с записями.

…я слышал негодующий голос Элизы и ее крик:

– Уйди, или я, видит Бог, застрелю тебя!

Но ей не пришлось стрелять: я вовремя подоспел к порогу каюты. Должно быть, Хорек услышал мои шаги. Он повернулся к двери; но не успел сделать и шага, как я сбил его с ног, обезумевший от злости на эту гадину.

– Макс, Макс! – повторяла она. – Не убивай его! Он все же человек!

– Он человек? – вне себя крикнул я. – Он подонок! Он подлый насильник и людоед!

– Людоед? – ахнула Элиза.

– Да, да, людоед! Он убил своего товарища Монктона, такого же зверя, как и он сам, и съел его тело! Он убьет и нас с тобой! Я удавлю его!

– Не пачкай своих рук, Макс, кровью такого существа! – брезгливо сказала Элиза.

Я несколько опомнился, остыл. Хорек по-прежнему неподвижно лежал на полу каюты. Я достал связку тонких, но крепких веревок и связал его по рукам и по ногам, потом выволок его из каюты и бросил на палубу. Все это я проделал словно во сне, не задаваясь вопросом о смысле моих действий. По существу, конечно, было бы гораздо проще швырнуть негодяя в воду или сплавить его в трюм, в тот самый карцер, откуда я его в свое время вызволил. Но все это как-то не пришло мне в голову в тот момент, когда я, еще весь охваченный злостью на негодяя, выволакивал его, связанного по рукам и ногам, на палубу «Иоланты».

В ту же ночь произошло наше первое знакомство с крабами Саргассова моря.

Вечером, убедившись, что Хорек лежит на своем месте и ни в коем случае не может освободиться от веревок, мы с Элизой забрались в свою каюту и забаррикадировались в ней. Должно быть, часов около одиннадцати ночи Элиза обратила внимание на странные звуки, доносившиеся к нам с палубы – казалось, кто-то ходил по ней, стуча ногами в деревянных сабо: топ-топ-топ… тук-тук-тук. А потом вдруг раздался дикий, нечеловеческий вопль Хорька:

– Помогите! Помогите! Спасите!

Как безумный, я вскочил со своей койки и ринулся к двери, но Элиза удержала меня.

– Куда ты? – вскричала она.

– Там что-то происходить! Хорек находится в опасности!

– А вдруг это ловушка?

– Ты его слышала сейчас? Едва ли!..

– Я пойду с тобой!

Тем временем с палубы по-прежнему доносился отчаянный крик Хорька, прямо-таки душераздирающим голосом звавшего на помощь. Позабыв о том, что мне и самому может грозить какая-нибудь опасность, я выбежал на палубу, держа в руках револьвер. Элиза со вторым револьвером следовала за мной.

– Помогите! Скорее, скорее! – хрипел Хорек.

Палуба «Иоланты» была освещена лунным светом, удивительно ярким, позволявшим разглядеть все, вплоть до мелочей. Но, выбежав из кают-компании, я в первое мгновение не мог даже понять, что, собственно, случилось. Мне показалось, что я нахожусь в бреду.

Дело в том, что палуба на корме – как раз там, где лежал Хорек, – будто шевелилась, колыхаясь и по временам словно вспухая, топорщась странными темными наростами. Один такой нарост как-то совершенно неожиданно оказался в двух шагах от меня. Элиза ахнула, схватила меня за руку и оттащила в сторону.

– Крабы! – только и сорвалось с ее губ.

Да, это была целая армия отвратительнейших существ, каких может породить только самая необузданная фантазия. Какие-то темные лепешки с суставчатыми тонкими ногами и колоссальными клещами быстро переползали с места на место, сталкиваясь телами, словно броненосцы, – при всяком соударении раздавался противный треск, как если бы тут дрались скелеты мертвецов, восставших из могил: клац-клац, топ-топ.

И этот стук время от времени прорезывался отчаянным криком Хорька:

– Помогите! Ай! Проклятье! Помогите! Спасите! Ой! Они меня жрут! Спасите!

Почти не думая, я разрядил револьвер, произведя шесть выстрелов в копошившуюся на палубе массу морских чудовищ. Думаю, ни одна моя пуля не пропала – не могла пропасть, – даром, ибо, повторяю, палуба была буквально покрыта переползающими с места на место колоссальными крабами. Но, с другой стороны, не думаю, чтобы эти пули могли причинить нашим врагам особенно много вреда: природа наделила их такой броней, что тут стрелять следовало бы не из револьвера, а из какого-нибудь пулемета… Тем не менее грохот пальбы произвел известный эффект: в мгновение ока десятки колоссальных крабов ринулись прочь с палубы, попросту бросаясь через борт в воду. Они гулко шлепались в волны и исчезали под водой; палуба опустела. Но там, где лежал Хорек, еще копошились двое крабов – самые крупные, судя по всему, особи.

Затрудняюсь теперь определить их размеры – но, сдается мне, я не ошибусь, сказав, что сами тела этих чудовищ равнялись по размеру (по диаметру, правильнее говоря) круглому столу, вмещающему двенадцать или шестнадцать человек без особого стеснения. Одно чудовище сидело на ногах Хорька и глодало матроса ужасными челюстями. Другое, словно выступая сторожем, держалось около головы жертвы, грозно задрав кверху обе колоссальные клешни.

Сунув в карман явно бесполезный револьвер, я беспомощно заозирался вокруг, ища какое-нибудь другое оружие. А злополучный Хорек, заживо пожираемый крабами, уже не кричал, а только хрипел, и лишь иногда из его груди вырывалось что-то, похожее на скулеж.

Мой взор упал на валявшийся под ногами топор с длинной рукояткой – он служил нам для всяческих работ. Более подходящего оружия в настоящих условиях я не мог найти. Едва успев схватить его, я столкнулся чуть ли не вплотную с крабом – всего в один обманчиво неуклюжий, а на самом деле фантастически быстрый скачок эта тварь поравнялась со мной. Краб как-то странно шипел, и его выпяченные вперед глаза на стебельках, казалось, тлели темным огнем. Огромная правая клешня, напоминавшая чудовищных размеров портняжные ножницы, угрожающе поднялась в воздух, чтобы схватить меня поперек тела. Ни на минуту не сомневаюсь в том, что такая клешня могла буквально перерезать мое тело пополам! Но я вовремя атаковал, отчаянным ударом топора начисто срубив ее. В то же мгновение второй клешней краб нанес удар, вполне способный, полагаю, раздробить мне обе ноги в коленях. На счастье, клешня врезалась в преграду – в какой-то ящик, стоявший между мной и этим чудовищем. Дощатая стенка ящика с хрустом проломилась внутрь, а я оказался сшиблен с ног – и, падая, выпустил топор из рук.

Вероятно, это могло стать последней оплошностью в моей жизни, но моя жена спасла меня, выстрелив три или четыре раза в упор в краба. Ее револьвер был заряжен разрывными пулями, так что она разом положила готовое уничтожить меня чудовище. Потом подоспела очередь второго краба, отрывавшего от тела Хорька неровные ломтики; он переполз через мелко дрожащие ноги матроса и сделал два-три прыжка по направлению к нам. Я к тому времени успел оправиться и подобрать топор; к атаке я был однозначно готов и намеревался дорого продать жизнь.

Элиза выстрелила, выпустив последние пули, бывшие в барабане револьвера. Одна из них раздробила клешню краба, другая впилась в его могучее безобразное тело. Но краб – может быть, лишь по инерции – продолжал двигаться нам навстречу. Я отскочил в сторону и, улучив момент, когда чудовище проволакивало свое тело мимо меня, нанес крушащий удар топором. Лезвие врезалось в скорлупу, покрывавшую тело краба, с противным треском. Я с нечеловеческим напряжением вытянул увязший топор из тела чудовища – и принялся без устали рубить как попало, то рассекая членистые ноги в суставах, то стесывая «броню» кусками. Вытворяя это, я что-то протяжно кричал диким голосом.

Опомнился я лишь тогда, когда издыхающее чудовище на оставшихся от лап обрубках поползло в сторону, добралось до борта и свалилось гулко в воду. Мы одержали победу. На палубе не было ни единого врага. Наконец-то будучи способным уделить внимание Хорьку, я поспешил к тому месту, где лежал матрос. Но, Боже Всемогущий, в каком виде застал я этого несчастливца! На него стало страшно смотреть: за свою довольно-таки короткую атаку крабы умудрились обглодать тело до костей в иных местах. Из измочаленной клешней ноги кверху торчала выломанная кость; левая рука, оторванная выше локтя, валялась в луже крови на палубе, рядом с разрубленными топором лапами краба. Живот подвергся ужасной операций: крабы буквально распороли его. И тем не менее этот человек, уже потерявший три четверти своей крови, истерзанный и объеденный, еще жил, еще шевелился, еще стонал ослабевающим голосом… Большего ужаса я не мог тогда себе представить – не ведая, что ждет нас впереди!

Когда Хорек перестал шевелиться, я с содроганьем столкнул его истерзанное тело с палубы в воду. Только теперь мне пришло в голову: а как крабы забрались так высоко, прямо на корабль? Долго искать ответ не пришлось: трап оказался спущенным, да и кроме трапа с борта судна свешивались в воду здесь и там концы канатов. Всем этим запросто могли воспользоваться проклятые морские чудовища – отличающиеся, несмотря на иллюзию низкой маневренности, поразительною ловкостью.

Но стоило только поднять трап и обрубить концы висевших канатов – и мы могли быть уверены, что, по крайней мере, со стороны крабов нам уже не могла грозить опасность; и с этим делом медлить было решительно некогда. При помощи Элизы я выбрал трап и прочно его закрепил; потом обошел судно по борту и обрубил или подобрал все висевшие концы тросов.

Утром следующего дня, выйдя на палубу, я был поражен картиной, представившейся моему взору: тут валялась огромная клешня до двух метров длиной, там – осколок скорлупы в суповую чашку величиной; здесь – нога краба, отсеченная моим топором у самого корпуса морского зверя, а вот, совсем рядом – какая-то кровавая груда мяса и осколков скорлупы… Вся палуба была забрызгана противным липким ихором – кровью крабов; повсюду вились рои мух, Бог весть откуда взявшихся – раньше мы не замечали их присутствия. На какой-то рее сидела большая белогрудая чайка и пристально, упорно смотрела на палубу и на нас, словно безмолвный свидетель происходящей драмы.

После этого в течение шести месяцев я не решался…

Здесь в рукописи опять лакуна, но сохранились отрывки слов: «третья… тылка с за… безнадежная попытка». Потом рукопись говорить о том, что Макс, Элиза и их ребенок на ночь постоянно забирались в имевшуюся на пароходе блиндированную каюту, служившую капитану «Иоланты» для сохранения драгоценных грузов, денег, документов и т. п. Ввиду отсутствия на предшествующих страницах упоминаний о ребенке остается предположить, что бедное дитя, обреченное с первого же дня жить в столь необычайных условиях, явилось на свет уже после схватки пассажиров «Иоланты» с крабами. Ребенок внес луч радости в печальное существование двух изгнанников, уже не столь одиноких, как прежде. Но зато он же, этот несчастный ребенок, привлек новые поводы для тревоги: родителям казалось, что жизни ребенка со всех сторон грозит опасность.

И снова Макс рискнул пустить в ход свой подоскаф, чтобы бросить в открытое море пятую бутылку с письмами ко внешнему миру. При этом ему пришлось проплыть мимо еще не потонувшего плота Монктона и Хорька, и вид догнивающих досок, оплетенных сеткой всползших на них водорослей, возродил воспоминания об ужасной участи, постигшей двух матросов. Один убит, и тело его сожрано его товарищем, превратившимся в людоеда; ну а другой, этот самый людоед, съеден заживо морскими чудовищами. Словно само Небо пожелало покарать его за его страшный грех, послав ему такой ужасный конец…

Дальше рукопись Макса говорит о монотонной жизни на борту «Иоланты», о том, как подрастал ребенок и как порой у его родителей возрождались надежды на спасение: однажды буря пригнала почти вплотную к пароходу остов полуразбитого парусного судна. Макс воспрянул духом: он рассчитывал воспользоваться материалом, имевшимся на этом подарке океана, чтобы соорудить большую лодку и на ней покинуть «Иоланту», уплыв к обитаемым людьми краям. Но раньше, чем он привел в исполнение свое намерение, судно затонуло. Следом его пребывания в Саргассах осталась только кормовая доска с надписью «Джейн Грейвсбет».

После повествования об этом эпизоде рукопись содержит несколько отрывков фраз, чей смысл восстановить не удалось, а потом переходит к новой и, пожалуй, самой ужасной опасности, угрожавшей «Иоланте» и ее обитателям.

Это произошло в полдень ясного и тихого дня. Мы с Элизой находились на палубе. Элиза что-то шила, ребенок наш играл у ее ног, а я писал шестой комплект моих записей, готовясь в ближайшем будущем предпринять новое путешествие на верном подоскафе и отправить в мир весточку о наших злоключениях. Именно в это время какое-то необычайное явление на море привлекло мое внимание. Я не видел ясно, в чем дело, потому что не глядел на море, но мне показалось, что в одном месте из водорослей, словно ковром расстилавшихся на поверхности воды, влага заволновалась. Побежали круги, потом какой-то предмет тихонько выдался, всплыв из глубины, наружу – и сразу же ушел под воду. Мне он напомнил гибкую трость; заинтересовавшись этим явлением, я оставил мою работу и стал присматриваться. Несколько минут все было спокойно. Но вот в другом месте, приблизительно в ста саженях от борта «Иоланты», вода снова забурлила, из-под покрова водорослей показалось какое-то овальное тело. Потом…

Я не верил своим глазам. Я не мог осознать явление, предстающее передо мной, и, невольно вскрикнув, тут же позвал Элизу:

– Гляди, гляди!

Рукой я указал в ту сторону, где что-то странное творилось с морем. Казалось, из воды вдруг выросла длинная, тонкая, гибкая, корявая ветвь. Сначала она держалась плашмя над поверхностью моря, касаясь тонким концом пучка водорослей; потом оторвалась от зелени и, дрожа, колыхаясь, змеясь, поднялась выше. Должно быть, она поднялась на высоту около трех-четырех сажен.

– Господи! Что это? Что это такое? – лепетала побелевшими губами моя жена.

Рядом с первою загадочною «ветвью» вскоре появилась другая. Она обвилась вокруг первой, потом обе свились в клубок и скрылись под воду. Через минуту море закипело уже в десятке сажен от нашего судна, и на нас глянули дикие, огромные, полыхавшие зеленым огнем плоские глаза нового чудовища.

– Спрут! – вне себя от ужаса, закричал я. – Гигантский спрут!

Да, это был легендарный Кракен моряков средневековья – один подобный целому легиону чудовищ! Водоросли заметно затрудняли его маневры, мешали плыть к нам. Я зря счел ситуацию благополучной, следя за колебаниями мерзких кожистых бурдюков на этих придатках, достигавших местами и пяти-шести сажен длины – одно щупальце всплыло у самого борта «Иоланты» и грянуло о палубу, угрожающе вздувшись. Словно корявый канат, щупальце обвилось вокруг перил петлей, а за ним появилось второе, третье… И одно из них поползло по палубе, словно зрячее, дотошно ощупывая дощатый настил. Миг, и оно достало бы до нашего беззаботно игравшего на полу ребенка! Но в это мгновенье Белла, наша верная собака, неподкупный и самоотверженный друг, с лаем бросилась вперед и загородила собой дитя. Тут уже и я очнулся от охватившего меня оцепенения, бросившись на помощь Белле. Ударом топора я отсек большой кусок щупальца, достигавший величины не менее двух метров. Ко мне потянулась пара других придатков, но я уже бежал прочь с палубы, сознавая полную бесплодность борьбы с титаном, способным в одиночку обступить судно со всех сторон. Элиза еще раньше успела схватить нашего ребенка и убежать в каюту; Белла бежала с ними. Буквально скатившись по крутой лестнице в коридор с чередою дверей в каюты, я едва успел захлопнуть люк, как что-то со страшной силой грянулось о него и доски вокруг жерла затрещали самым недвусмысленным образом. Я предвидел, что люк не выдержит напора; но у нас осталось еще одно средство спасения – наша блиндированная каюта. И вот мы забрались в нее и притихли – а на палубе, очевидно, творилось что-то ужасное. Там что-то трещало, с грохотом падало, разбивалось; весь корпус парохода содрогался. Может быть, меня обманывали мои чувства, но я готов был поклясться, что судно кренилось то на один, то на другой борт. Казалось, оно погружается в воду под непомерно чудовищной тяжестью! Не ведаю, что это могло быть! Единственное идущее мне на ум объяснение: спрут забросил изрядную долю своей туши прямо на злополучный пароход в поисках отверстия, ведущего внутрь посудины. Кажется невероятным? Но все пережитое нами на борту «Иоланты» столь же фантастично, невероятно!

Мы просидели в нашей блиндированной каюте три дня и три ночи в полной темноте. Мы буквально сходили с ума от ужаса и осознания своей полной беспомощности в борьбе с этим новым врагом, всплывшим на поверхность моря из неведомых глубин. Казалось, что спрут чует наше присутствие и берет нас измором. К концу третьих суток я не выдержал и, вооружившись топором, выбрался из каюты. Палуба представляла собой странную картину: будто шторм пронесся над судном и перевернул все вверх дном. Бортовые перила были во многих местах сорваны, причем оказались покореженными и согнутыми толстейшие железные штанги. Люк грузового трюма также был сорван и разбит вдребезги. Сам трюм был полон обломков разбитых ящиков и растрепанных тюков хлопчатобумажной массы. В двух или трех пассажирских каютах выдавлены двери, выбиты массивные стекла круглых окон. В кают-компании сорван с места и разбит огромный буфет, и осколки посуды усеяли весь пол. Но спрут, всласть поглумившись над судном, оставил-таки его в покое. Я тщетно оглядывал морскую поверхность поблизости – не было ни следа его присутствия… И только одно, быть может, указывало на недавнюю атаку чудовища – плот Монктона и Хорька, что все это время качался на водорослевой массе внизу, исчез.

С тех пор прошло десять месяцев. Мы до того напуганы всем пережитым, что уже никогда не остаемся на палубе, глядя по очереди на море, и убегаем в нашу блиндированную каюту при малейшем подозрительном движении воды. Нам все чудится, что морские твари подкрадываются к судну, подстерегая нас, чтобы всплыть сразу и броситься на абордаж. И Белла, по-видимому, разделяет нашу тревогу: верная собака время от времени навостряет уши, ее шерсть становится дыбом, а глаза наливаются кровью. Упорно глядя на море, Белла хрипло лает, словно предупреждая нас о грозящей опасности…

Но мы по-прежнему не теряем надежды на помощь извне. Сегодня я бросаю в море эту седьмую бутылку, доверяя ей написанную мною повесть о наших испытаниях. О, Боже! Неужели же Ты не сжалишься над нами и не пошлешь нам избавления? Если Ты караешь нас за наши прегрешения, то за что же Ты губишь еще и наше ни в чем не повинное дитя?

Но нет, нет! Спасение еще возможно!

Оно еще придет к нам.

Нужно только ждать…

* * *

Конец рукописи настолько сильно пострадал, что разобрать ничего нельзя. Морские власти всего мира в данное время заняты наведением справок по данному вопросу. Прежде всего пытаются установить, что это за пароход «Иоланта», упоминаемый в записях Макса. Пока что установлено, что бразильский пароход «Иоланта Диас» действительно пропал без вести около пяти лет тому назад. Но, по всем признакам, он разбился и затонул у берегов Бразилии, а не унесен в беспредельный простор океана. Есть еще итальянский пароход с таким же названием, совершавший рейсы между портами Средиземного моря и портами Аргентины – он сгорел, как официально установлено, в гавани Буэнос-Айреса, причем вся команда спаслась, а пассажиров на пароходе не имелось.

Правда, за эти пять-шесть лет пропало без вести немало разнообразнейших судов. Но покуда не удалось установить хотя бы по отношению к какому-либо из них, чтобы оно носило название «Иоланта» и, главное, могло быть покинутым экипажем в тех широтах, где, по описанию Макса, произошла указываемая катастрофа. Бразильское и аргентинское правительства по взаимному соглашению намерены отправить на поиски «Иоланты» для спасения ее пассажиров маленькую экспедицию, для чего уже снаряжаются военные крейсеры «Либертадор» и «Генерал Мариани». Результаты исследования Саргассов могут быть опубликованы не раньше осени текущего года.

Поживем – увидим…