Я не двигался. Стоял в центре арены, будто каменный идол, вросший в песок. Пальцы крепко держат рукоять топора, взгляд спокойный.

Толпа застыла: ещё несколько секунд, и меня перемелет копытами, словно жерновами. Они ждали, что я начну метаться, искать лазейку, бежать… но я не шелохнулся.

Это сыграло им на руку или так они думали.

Верховые кромники решили, что варвар обезумел от страха, и именно ужас приковал этого смертника к месту. А раз так, можно ударить ровно и красиво, без всякой погони, одним сплошным стенобитным ударом, смяв меня в пыль. И они набирали скорость.

И в тот миг, когда конница преодолела половину расстояния, я неожиданно рванул в сторону. Подскочил и прижался к стене, вцепившись в рукоять топора обеими руками. И в последний момент верховым пришлось изменить боевое построение и траекторию. Все пошло не по их плану. Расчет резко повернул к стене, и кони стали мешать друг другу. Один всадник слишком близко подъехал к другому, лошади со стуком сблизились, зацепились сбруями, копытами. Один скакун запнулся и упал, перевернувшись, сбросив копьеносца. Остальным пришлось сбавить ход, чтобы не смешаться в звенящую щитками кучу.

Вплотную под стеной всей пятёрке развернуться было невозможно, им пришлось вытянуться в цепочку, один за другим.

И тут началось…

Первый всадник нанёс удар копьём. Я ушёл в сторону, наконечник со звоном ударил в каменную стену, даже высек искры, каскадом упавшие на песок. Второй пронёсся следом. Я взмахнул топором, он дёрнул поводья, инстинктивно испугавшись движения, копьё ушло в сторону — мимо. Третий метил мне в голову. Он был опытнее, на испуг такого не взять. Но я резко присел, ощущая, как копьё пролетает над макушкой, рассекая воздух. Четвёртый почти уже насадил меня на своё копьё. Но я сделал выпад на упреждение, что было сил швырнул топор, всем телом подаваясь вперёд. Лезвие ударило кромника в грудь, доспех прогнулся, словно под ударом кузнечного молота. Воин на полном ходу вылетел из седла, прокатился по песку и остался лежать неподвижно.

Толпа ахнула. Никто не ожидал, что я выстою против конницы, что я вообще стану сопротивляться такой силе. И теперь в этом общем вздохе впервые проскользнуло не насмешливое презрение, как раньше, а восхищение. Показная казнь, задуманная как быстрый и безошибочный удар, вдруг превратилась в новую схватку, зрелище, и часть зрителей, сама того не замечая, начала болеть за меня.

Вовсе не из милосердия, а потому, что их захватывало то, что я ещё жив. Азарт горел в глазах людей.

Кромники тем временем сделали новый круг. В седлах осталось трое. Теперь они были осторожнее. Копья снова опустились на боевую изготовку. Я безоружен. Топор валяется далеко в стороне, мне до него не добраться. На этот раз изменили построение, троица рассыпалась веером. Они больше не мешали друг другу. Сменили тактику, поняли, что простым натиском меня не возьмёшь.

И вот они пошли на меня с трёх сторон.

Хотя я стоял спиной к стене, прикрывшись с тыла, положение это уже не спасало: они изменили траекторию так ловко, что теперь я оказался прямо на линии тройного удара, словно стоял перед расстрелом, перед расчетом лучников, только вместо стрел на меня сходились острия копий.

Один из всадников перехватил древко. По хвату было видно — он готовит удар, вот-вот метнёт. Но не сразу. Он всё же выжидал момент, когда меня заденет удар другого всадника, когда я буду отвлечён, и тело повернётся неправильно, неудобно. В этот миг я стану полностью уязвим.

И вот тогда копьё проткнёт меня насквозь. Я понял это.

Что ж… похоже, вот она — смерть.

Когда-то я думал, что мне суждено сгинуть на славном поле брани, в бою за свой народ. Но нет… Видно, придется умереть здесь и сейчас, испустив последний вздох на песке арены, на месте для потех, под рев азартной толпы, которая жаждет крови и зрелищ, а не подвигов.

Я хотел рвануть, что есть силы, мелькнула мысль поднять топор, но сразу понял, что не успею.

После того броска он лежал слишком далеко, там, где я оказался бы на полностью открытом месте. Там троица верховых окружит меня тут же, как стая волков окружает загнанного оленя.

Там я стану лёгкой добычей — заколют длинными копьями с трёх сторон, даже не утруждаясь. Значит, оставалось одно — прижиматься к стене, пробовать уклониться до последнего, не дать себя разом размолоть, цепляться за каждый миг жизни.

И вдруг среди общего рева раздался мальчишеский голос:

— Варвар, беги!

Голос высокий, отчаянный. Я резко вскинул взгляд вверх.

На нижней трибуне, прямо надо мной, орал мальчишка. Тот самый, с родинкой над верхней губой, который еще вчера бросал в меня камень. Которого я пощадил.

А теперь… он кричал мне, чтобы я спасался.

Конники уже набирали скорость с нацеленными на меня копьями.

И тут мальчишка слишком сильно свесился через каменное ограждение, напрягая тощую грудь и силясь перекричать толпу, и потерял равновесие. Он кувыркнулся вниз прямо с трибуны и грохнулся на песок. Вскрикнул, схватившись за ногу и корчась от боли.

Арену враз охватила тишина. Все замерли в ожидании, что же будет дальше. Только топот тяжёлых копыт и звон лат нарушали её.

Парнишка упал между мной и всадниками. Ещё миг, и его сомнут. Превратят в кровавое месиво, даже не замедлив шага.

Кромники не думали останавливаться, менять направление или хоть чуточку осадить лошадей. Для них он — ничто. Простолюдин. Пыль под ногами.

Да никто и не станет разбираться. Сам ведь упал под копыта боевых коней.

Я понимал, если я сейчас не двинусь с места, мальчишка умрёт.

В его глазах стоял ужас. Он попытался вскочить, но боль скрутила ногу, и он лишь неуклюже заковылял к стене, всё ближе ко мне, делая жалкие куцые шаги по горячему песку.

Он не успевал. Всадники были уже слишком близко. Я рванул к нему. Одним движением подхватил его за грубую рубаху, а другой рукой за пояс. Пацан был худой, лёгкий, кости прощупывались через ткань. Ни разу, наверное, досыта не ел.

Я крутанулся вокруг своей оси, вкладывая в движение всю силу, которую сумел собрать в этом пекле, словно раскручивал пращу, и…

Р-раз!

Швырнул его вверх — туда, на трибуну.

Высота стены была невелика, чуть выше человеческого роста, а над ней решетка. И пацан полетел, словно камень из катапульты, вскрикнув от ужаса. Я успел увидеть, как пятеро или шестеро человек на трибуне перегнулись через ограждение и потянулись вниз. Кто-то просунул руки через решетку. Они подхватили его разом, сразу несколько пар рук, ухватили как могли и втащили наверх, перебирая руками.

Парнишка был спасен, и народ взорвался аплодисментами.

А я, развернувшись к первому копью, успел нырнуть вниз. Острие пронеслось над головой, так близко, что я почувствовал колыхание воздуха на макушке.

Я упал, тут же схватил горсть тяжелого песка и швырнул его со всей силы во второго всадника, точнее, в глаза его лошади.

Песок был горячий и крупный. Он попал в глаза животного ещё до того, как копьё успело приблизиться на расстояние удара.

Лошадь резко мотнула головой, недовольное ржание вырвалось из её глотки, и всадника повело в сторону. Он так и не достал меня, копьё лишь полоснуло воздух.

Третий кромник метнул копьё прямо в меня. Я перекатился по песку, чувствуя, как в ребра впиваются камешки, и в то место, где я только что лежал, воткнулось копьё, дрожа, словно живое. И снова я выиграл мгновения жизни.

И вдруг произошло немыслимое.

— Остановите казнь! — перекрыв рев трибун, выкрикнул чей-то скрипучий, будто старческий, но удивительно громкий голос.

Толпа, ещё мгновение назад требовавшая моей смерти, неожиданно подхватила:

— Сто-о-ойте!

— Остановите казнь!

— Подождите!

Я увидел, как в одного из всадников полетело яблоко. Тот уклонился, лошадь фыркнула, едва не встав на дыбы.

В этот момент над ареной раздался звук горна. Его глас прозвучал резко и властно. Это был сигнал для верховых кромников остановиться. Теперь они подчинились. Все трое в один миг натянули поводья, и конница замерла.

Я поднял взгляд на трибуны.

Там стоял тот, кто первым крикнул с требованием остановить бой. Это был старик, худой, высокий, в длинном сером балахоне с глубоким капюшоном. Накидка эта напоминала одеяние жреца, а в руках у него был посох с резными ободами.

— Я требую остановить казнь! — повторил он каждое слово так, что его услышали все. И водонос, и тугая на ухо старуха, и дородный торговец, зедёрганный собственными капризными отпрысками — и те, что сидели на резных креслах в ложе.

Над ареной повисла тишина. Никто не смел её нарушить. Все ждали, что будет дальше.

Старик шагнул вперёд, к ограждению. Его лицо, узкое и осунувшееся, с глубокими тенями под глазами, выглядело так, будто он много лет провёл в подземных святилищах, не видя солнца. Кожа почти бескровная, словно высушенная ветром. Он поднял руки к капюшону и медленно снял его. Из-под ткани показались длинные седые волосы, стянутые сзади в тугой узел.

Кличмейстер, увидев его, растерялся. Он шагнул назад, глаза его забегали, но тут же он поймал на себе повелительный и властный взгляд императрицы. Кассилия одним движением руки велела ему говорить.

Кличмейстер быстро расправил плечи, набрал воздуха и громко произнёс:

— Верховный жрец Мирос! Мы уважаем ваше желание и просим… не вмешиваться в проведение лунных игр!

Голос его дрогнул, и было ясно — он боится. И императрицу, и жреца. Кого же больше? В данную минуту ему приходится разрываться между двумя этими людьми, что представляли здесь неограниченную власть.

Кличмейстер, сглотнув, всё-таки нашёл в себе храбрость задать вопрос:

— Объясните, пожалуйста… Верховный Жрец Мирос… почему вы хотите спасти варвара, нарушившего главное правило арены? И… прошу прощение за мою наглость… разве вы имеете право менять распорядок боёв и останавливать казнь?

Слова его прозвучали дерзко, но дрожь в голосе выдавала страх.

Верховный жрец посмотрел на него снисходительно, словно на нерадивого послушника. Затем прижал руку к груди, повернулся в сторону императорской ложи, сделал лёгкий поклон головой, выражая своё почтение монархам, и только после этого заговорил.

— С позволения его благостинишейства императора, — начал он, — я напомню всем присутствующим о Законе Предвечного Дара.

Толпа загудела: одни что-то знали о нем, другие слышали впервые. Я принадлежал ко вторым.

Верховный жрец продолжил:

— Этот закон старше Империи. Старше даже домов архонтов. Закон говорит: тот, кто в день лунных игр спасает жизнь другого, не может быть лишён своей жизни в тот же день.

Шепот прокатился по трибунам.

— И неважно, — продолжил Мирос, — преступник ли это, раб или свободный человек. Если жизнь спасена — смерть должна быть отложена. Ибо, если спаситель умирает в тот же день, то спасённая душа изничтожается духами, а её спасение считается ложью. Так говорят боги.

Он поднял руку, указывая на меня:

— Этот варвар спас мальчика. Все вы видели это. Он мог оставить его под копытами лошадей, но не сделал этого.

Арена загудела сильнее.

— Если вы казните его сегодня, — сказал жрец, — то боги увидят, что спасение души было обращено в прах. Это прогневит их. И не просто прогневит — нарушит сам смысл лунных игр, что были установлены ради приращения жизни, плодородия, а не ради пустой жестокости.

В голосе его без всяких лишних слов звучал вопрос — помните ли вы это, собравшиеся здесь? Он поднял посох, и старая худая рука его была тверда.

— Поэтому я призываю его благостинейшество императора Лестера Сорнеля явить почтение Закону Предвечного Дара, закону предков и отсрочить казнь варвара до следующих лунных игр… или до другого угодного императору дня.

По толпе прокатился ропот. В императорской ложе царила тишина. Все взгляды обратились туда. Моя судьба теперь зависела только от их слова.

Императрица Кассилия Сорнель сжала губы так сильно, что они побледнели почти до белизны. В её глазах мелькнуло еле скрываемое раздражение.

Император же… хлопал глазами, как человек, которого разбудили среди ночи и требуют важного решения. В этот миг на него смотрел весь Вельград. Он должен был сказать. Произнести рещение, вынести людям то, что принято считать его словом. Но он перевёл взгляд на супругу.

Кассилия едва заметно кивнула. И он, наконец, поднялся.

Император кашлянул и стал говорить:

— Ну… все слышали слова верховного жреца… Верховного жреца Таррелла Мироса…

Он посмотрел на жреца, затем на толпу, словно даже обыкновенные слова давались ему с трудом.

— Сила нашей Империи зиждется на Своде Закона Предвечного Дара, идущего корнями к нашим предкам, — наконец, продолжил он. — И на соблюдении божественных установлений. Лунные игры, как верно сказано, призваны вызвать милость богов: чтобы урожай был щедрым, чтобы наши стада множились и не болели, чтобы женщины рожали мальчиков — новых будущих воинов Империи…

Толпа слушала молча и с нескрываемым любопытством.

— И потому, — император поднял руку, чуть покачиваясь, будто это движение требовало от него сил, — считаю замечание Верховного Жреца справедливым. Властью, данной мне, я утверждаю его слова прямо здесь.

Он перевёл дыхание и громко объявил:

— Объявляю, что в этот день и в эту ночь варвар останется живым, дабы не гневить богов и не нарушать заветы предков.

Повисла тишина. Но она продлилась недолго.

Первым истошно выкрикнул мальчишка. Тот самый, с родинкой над губой:

— Эльдо-о-орн! — завопил он, указывая на меня. — Северный чемпион Эльдорн! Да здравствует Эльдорн, гельд с Севера!

Толпа подхватила — сначала робко, затем сильнее:

— Да здравствует!

— Пусть живёт!

— Мы придём на его следующий бой!

Кличмейстер мгновенно уловил настроение толпы. Он расправил плечи, поднял руки и загремел:

— Да будет так, как сказал император Лестер Сорнель! Бои для варвара на сегодня завершены!

Толпа опять взревела:

— Да!

— Да!

— Да здравствует император!

Император снова сел, тяжело, будто сбросив невидимый груз, и наклонился к супруге, шепча ей что-то на ухо.

А я стоял посреди арены, тяжело дыша, и не видел кричащих людей. Я поднял взгляд к небу, с которого лились нестерпимо жаркие лучи солнца. Сегодня я жив. Сегодня. Но впереди следующие игры. И народ Вельграда придёт смотреть, выживу ли я снова.

Все радовались, но я заметил одного человека, который не улыбался и не кричал вместе с толпой. Он стоял неподалёку от императорского ложа, словно мрачная тень, прикипев взглядом к арене. И этот взгляд был направлен на меня. Холодный, неприязненный, полный сдержанной злости.

Я узнал его сразу. Архонт войны Вархан Серрос. Он стоял, сцепив пальцы правой руки, сжав в кулак так плотно, что костяшки побелели, словно мрамор. Потом пальцы медленно разжались, и из руки посыпалось что-то серое, мелкое… серый рис.

Тот самый, которым он собирался осыпать мой труп. Жест презрения, которым отмечают недостойных погибших здесь.

Но трупа не было. И его ритуал не состоялся.

Я увидел, как на миг дрогнуло его лицо. А у меня в это мгновение сама собой губы растянула улыбка. Я шагнул вперёд, поднял с песка свой топор, тяжёлый, мокрый от крови. И под рев толпы направился к проходу в стене, где щитники уже расступились, открывая мне, кругоборцу, путь внутрь стены. Они смотрели на меня с опаской, но пропустили без единого слова.

Я прекрасно понимал, что ни Вархан Серрос, ни императрица Кассилия не оставят это так. Сегодня я показал перед всем Вельградом и всей Империей, что даже «обычный варвар» способен изменить волю монархов. И перетянуть на себя настроение народа.

А таких ошибок власть не прощает.

Но сегодня я выжил. Это было главное. А завтра… Завтра — видно будет.

* * *

Грохнули железные двери, и щитники с факелами втолкнули худосочного узника в подземелье Гулких Ям — место на окраине Вельграда, особо охраняемое и особо почитаемое.

Один из щитников ткнул рукоятью короткого меча пленника между лопаток.

— Шевелись, вор! — прорычал он.

Пленник споткнулся и поднял взгляд, полный ужаса.

— Куда меня ведут? Благостин… скажите…

— Сейчас узнаешь, — бросил стражник.

Трое воинов шли следом, их шаги гулко отдавались под сводами. Подземелье было столь огромным, что казалось вырубленным не человеческой рукой, а лапой гиганта. Сводчатый потолок терялся во тьме, пол же был вытёсан так ровно, будто его полировали годами. И стены — правильной формы, гладкие, не похожие на хаос природных пещер. Это место строили люди, но не для людей.

И вдруг по подземелью разнесся утробный рык.

Такой низкий, что казалось, он поднимается прямо из недр земли, заставляя воздух дрожать.

У пленника подкосились колени.

— Вы… вы хотите скормить меня чудовищу? Скажите… куда меня ведут⁈

— Иди, вор. Иди уже, ну, — толкнул его щитник.

Они шли дальше. Шаги отдавались гулким эхом. Потом пол впереди просто исчез.

Яма.

Огромная, уходящая в беспросветную черноту. Оттуда поднимался густой смрад: мертвечина, залежалая шерсть, серные испарения — всё смешалось в едком, жгучем дыхании Ямы. Из глубины слышалось тяжёлое и тягучее сопение.

— Схорн проголодался, — хмыкнул один из молодых щитников.

— Тише, Зельде, — шикнул старший. — Он тебя услышит.

Зельде мотнул головой, держась за собственную браваду:

— И что с того?

Но сказал он это уже куда тише.

Старший стражник посмотрел в чернильную бездну ямы:

— Безликий Схорн — древний. Древнее нас, древнее городских стен. Древнее всего, считай, почти как боги. Относись с уважением, Зельде… иначе накличешь беду.

Молодой стражник сразу прикусил язык.

Пленник, худой простолюдин, застыл и задрожал.

Он всё понял.

К краю ямы подошёл мужчина в одеянии, напоминающем рясу, но из тонкой и дорогой ткани, что даже в этой тьме мерцала серебром. На груди у него висел знак — символ Хранителя Сводов.

Хранители Сводов… Орден, который в Империи исполнял всю гражданскую власть: суды, исполнение приговоров, городское хозяйство, архивы, сбор налогов, толкование законов.

Иногда они противопоставляли себя власти архонтов, или напротив, дополняли ее. Если архонты — власть военная и родовая, то хранители — власть городская, строгая и педантичная.

Мужчина развернул свиток с красной печатью и ровным, бесстрастным голосом зачитал:

— Герен Безродный приговаривается к смертной казни за воровство. Приговор будет приведён в исполнение немедленно. Осуждённый будет сброшен в Гулкую Яму.

— Нет, нет, пожалуйста! — взвыл узник, падая на колени. — Я украл только копченую оленью ногу! Всего лишь кусок мяса! Смилуйтесь, благостин, ради богов, прошу…

Хранитель сводов не моргнул. Словно и не слышал отчаянной мольбы этого человека.

— Я, как городской Хранитель Сводов, обязан следить за исполнением законов, — произнёс он, глядя поверх свитка, — и не допускать никаких… послаблений. Ты прекрасно знаешь, что за воровство в Вельграде кара — смерть.

Он кивнул стражникам:

— Приступайте.

— А кандалы снять? — нерешительно спросил молодой щитник. — Схорну легче будет… жевать…

Он слабо улыбнулся, пытаясь шутить и теперь, но его никто не поддержал. Все были напряжены. Молодой щитник покраснел и опустил голову. Он впервые участвовал в приведении приговора в исполнение, и страх его плохо прятался за этой колченогой шуткой.

— Нет! — закричал тогда вор и метнулся, пытаясь прорваться через стену щитников, прочь от зияющей, тёмной пасти ямы.

Но его мигом скрутили, подтащили к самому краю и, не давая ухватиться, швырнули вниз.

Раздался глухой шлепок, это тело ударилось о каменное дно. Затем послышался звон цепей — узник со стоном пытался подняться. В подземелье на миг воцарилась тишина. И вдруг… Раздался глубокий, утробный рык. А затем такой крик, что холод прошёл по спинам всех, кто стоял вокруг. Крик оборвался хрустом ломаемых человеческих костей.

Схорн Безликий заживо пожирал приговоренного к смерти.

* * *

Императрица Кассилия вошла в зал совещаний дворца последней. Едва её шаги прозвучали под сводами, присутствующие, уже сидевшие за огромным овальным столом, — члены Совета архонтов — поднялись в почтительном молчании, склонив головы.

Там был верховный жрец Мирос, архонт войны Вархан Серрос, архонт казны, архонт путей и камня, архонт торговли, столичный хранитель сводов.

Все они стояли, не смея шевельнуться. Кассилия заняла своё место — во главе, там, где обычно сидел император. Присутствующие переглянулись. На лицах возникло лёгкое удивление, кое у кого промелькнул немой вопрос, но никто не отважился произнести его вслух.

Лишь архонт войны Вархан Серрос нарушил молчание:

— Ваше благостинейшество Кассилия Сорнель… разве император не будет присутствовать на заседании?

— Мой супруг приболел, благостин Серрос, — ответила императрица ровным голосом. — Ему нездоровится. Мигрень, это бывает.

Она выдержала паузу и продолжила:

— Но государственные дела ждать не могут. Совет состоится. Его проведу я. Я думаю, никто не станет возражать, если вместо императора заседание возглавит его законная супруга.

Присутствующие почти одновременно закивали.

— Конечно… конечно, ваше благостинейшество.

Кассилия села в кресло, больше похожее на трон: резное, из тёмного дерева, подбитое кожей. Прислуга стояла вдали, у стены, подавала напитки и фрукты на серебряных чашах.

Императрица махнула рукой. Привычный лёгкий, но властный жест.

Слуги тут же подошли, расставили подносы на столе. Когда она повторно махнула, уже отрывисто, они все сразу поклонились и бесшумно вышли, прикрыв за собой дверь.

— Начнём, — сказала Кассилия.

Зал погрузился в напряжённое ожидание — никто из мужей не проронил ни звука.

— Итак, — начала императрица, медленно оглядев собравшихся архонтов и правящую верхушку. Голос её был ровным и уверенным, таким, что сразу отсекал любые попытки перебить. — Уважаемые благостины, я созвала внеочередной Совет архонтов, потому что нашему государству угрожает опасность.

При слове «опасность» архонт казны удивлённо вскинул брови, а архонт торговли тихо зароптал, переглянувшись с соседом, архонт путей и камня нахмурился.

И лишь архонт войны Вархан Серрос не шелохнулся, будто уже знал, о чём пойдёт речь.

— Да, да… опасность, — продолжила Кассилия. — И очень серьёзная. Вы все уже видели… а кто не видел, тот слышал. Те, кто не был на последних лунных играх — уверена, слухи дошли и до вас. Речь идёт о варваре, который бросил вызов самим основам нашей государственности.

В зале воцарилась тишина.

— Мало того, что он одолел любимца публики, — продолжила она, — так он ещё и победил нашего чемпиона. И не просто победил, а после отсрочил собственную казнь. Конечно, не сам. С подачи многоуважаемого верховного жреца Мироса.

Верховный жрец Таррел Мирос поднял руку:

— Позвольте, ваше благостинейшество. Я лишь высказал на арене то, что считаю законом предков.

— Нет-нет, благостин Мирос, — прервала его императрица. — К вам нет никаких претензий. Вы действовали правильно. Но я должна заметить, что народ… особенно простолюдины… отреагировали очень и очень нехорошо для самодержавия и основ власти.

Она наклонилась вперёд, её пальцы сомкнулись на подлокотниках трона.

— Подумайте сами. Если сегодня какой-то варвар может попрать волю правителя… выйти живым с казни… и даже стать любимцем публики, то что же завтра? Куда мы придём?

Архонты молчали. Кто-то хмурился, кто-то смотрел в стол, кто-то краем глаза следил за реакцией Серроса.

— Так скоро дойдёт до восстания, — спокойно заключила императрица. — Лунные игры существуют, чтобы поддерживать порядок. Чтобы держать в страхе тех, кто задумывает что-то дурное. Чтобы показывать людям силу Империи, чтобы никто даже не думал сопротивляться власти!

Она подняла взгляд.

— А этот варвар попрал саму основу. Саму суть власти.

Повисла тяжёлая пауза.

— Поэтому нам необходимо решить, что делать с ним дальше, — сказала Кассилия. — Конечно, я могла бы сейчас отдать приказ, и его казнили бы немедленно, при всех. Или тихо отравили ночью.

Она сжала губы.

— Но в этом случае он умрёт как жертва. И останется в памяти людей героем. А возможно, станет символом возможного бунта. А это неприемлемо…

Она выпрямилась.

— Это недопустимо.

Императрица оглядела архонтов долгим, внимательным взглядом.

— Я хочу услышать ваши предложения, уважаемые благостины. Как нам поступить с Эльдорном, гельдом Севера? Что нужно сделать, чтобы полностью восстановить уважение к императорской власти, к Империи… и к самой сути лунных игр?

Первым заговорил архонт казны, голос его звучал неуверенно:

— Может… выпустить его в бой против сильного противника на арене? На следующих играх, через неделю…

— Боюсь, — перебила Кассилия, — что у нас нет подходящего. Он уже одолел чемпиона. Чем вы предлагаете удивить людей? И что будет, если он победит и следующего? Вы об этом подумали?

Архонт казны опустил глаза. Он понял, что предложил глупость.

Тогда слово взял столичный хранитель сводов:

— Можно объявить награду. Назначить хороший солид тому, кто вызовется сразиться с варваром. Отбирать лучших среди желающих. У нас есть немало благородных и умелых кромников из архонтских домов, и в императорской гвардии тоже. Многие прошли битвы, закалённые, опытные… Думаю, что от желающих не будет отбоя. Многим захочется прилюдно вспороть этому дикарю брюхо.

— Всё это так, — ответила императрица. — Но как мы определим, кто из них лучший?

Пауза.

— А нам нужен не просто лучший, — её голос звенел, — а непобедимый.

Архонт торговли поднял руку:

— Можно устроить состязание между желающими. Пусть сражаются друг с другом, и по итогам мы выберем самого сильного. Того, кто действительно сможет выйти против варвара и одолеть.

— Я думала и об этом, — сказала Кассилия, легко опираясь ладонью о подлокотник трона. — Но и здесь мы рискуем.

Она прошлась взглядом по архонтам:

— Представьте, мы выберем лучшего среди лучших. Благородного кромника, который славится победами, которого почитают Дома. И если он падёт от руки варвара… что произойдёт?

Никто не ответил.

Кассилия продолжила сама:

— Тогда титул чемпиона арены закрепится за варваром. Его влияние на толпу неминуемо возрастёт. Простолюдины увидят в нём символ силы, удачи… и милости богов. А в следующий раз, когда мы захотим устроить бой насмерть, толпа может вовсе не захотеть, чтобы он погиб.

Она резко подняла подбородок.

— Он станет любимцем публики. А это — удар по власти. По самой её сердцевине.

Императрица на миг сжала губы.

— И скажите, благостины… если толпа перестанет бояться арены, если она станет любить дикаря и ждать его побед, как тогда мы отстоим своё лицо? Сама мысль о том, что мы сидим здесь и обсуждаем состязания с этим варваром, мне отвратительна, — наморщила прекрасное лицо императрица Кассилия. — Получается, что мы уже ставим себя с ним на одну ступень. Делаем его равным противником нам, благородным благостинам и людям императорской крови.

Она выдержала паузу, чтобы совет прочувствовал смысл её слов, всю неестественность такого положения.

— Но мы можем это проглотить, — продолжила Кассилия, — потому что мы сейчас с вами, достойные мужи, здесь одни. Никто нас не слышит, и это совещание должно остаться тайной. Никто не должен узнать о нём.

Она наклонилась вперёд и с силой сжала подлокотники пальцами.

— Но нам нужно принять решение. Решение надежное, которое гарантированно избавит нас от варвара. И произойти это должно на глазах народа. Особенно тех, кто вдруг стал к нему благосклонен. Только так мы укрепим власть и покажем неотвратимость императорского веления.

Она обвела всех взглядом:

— Кто может убить варвара на арене? И точно не погибнуть?

Архонты переглянулись. Никто не торопился говорить.

И только архонт войны Вархан Серрос произнёс спокойно, словно заранее знал ответ:

— Схорн.

— Что? — верховный жрец Мирос вскинул голову. — Схорн Безликий? Древнее чудовище? Наш… символ государственности? Наша связь с предками? Погнать его на арену, как… Это недопустимо!

Он поднялся на ноги, голос стал дрожать от негодования.

— Схорн есть столп мироздания. Грань между миром живых и подземным, людьми и падшим миром тёмных богов. Он — есть баланс, хранитель страха и порядка. Мы казним преступников, скармливая их Схорну Безликому, и даже тот ужас, что он вселяет в людей, сакрален. На этом страхе зиждется основа власти и законов, пришедших от предков, символом которых является Схорн Безликий

Он обвёл зал взглядом, словно ища поддержку:

— Разве можем мы выставить его как бойца? На потеху публике?

Присутствующие зароптали, задвигались, будто их встревожили слова жреца. Но зерно идеи было брошено.

Императрица постучала ноготками по тяжёлой каменной плите стола, коротко и отчётливо. Звук разнёсся по залу и перебил роптание. Архонты притихли. Даже верховный жрец замолк, замерев с приоткрытым ртом.

— А это хорошее предложение, благостин Серрос, — произнесла Кассилия, бросив на архонта войны одобрительный взгляд. Взгляд, которым она награждала избранных, когда их мысли совпадали с её.

Она намеренно проигнорировала слова верховного жреца Мироса — повела себя так, будто он вовсе ничего не говорил, и старик это понял.

— Мы выпустим чудовище против варвара, — продолжила она, — и это будет не плебейское развлечение… а ритуал. Легитимный, торжественный ритуал. Схорн сожрёт его на глазах у всего города и…

Она выдержала паузу, наслаждаясь эффектом.

— … покажет, что наш порядок незыблем. Схорн — наш символ. Если он убьёт варвара, мы разом решим все проблемы, связанные с возрастающей популярностью Эльдорна.

Верховный жрец Мирос вновь вскочил.

— Позвольте возразить, ваше благостинейшество! — воскликнул он. — Я не сомневаюсь, что Схорн убьёт даже целую армию. Он триста лет не знал поражения, и никто не вышел живым из Гулких Ям. Но с ним сражались только там, внизу, в темноте. Там, где место смерти и подземных богов. Добровольцы выходили в бой, погибали… Но…

Он снова вздрогнул, брови его дернулись, норовя сойтись на переносице, так неприятно жрецу было не только произносить, даже помыслить такое. Но он сдержал порыв и договорил:

— Как мы выпустим его на арену? Как вытащим из этой ямы?

Императрица задумчиво поиграла пальцами на каменном столе, создавая мерный цокающий звук.

— А вот это и нужно продумать, — сказала она наконец. — Подготовить огромную клетку, цепи, укреплённые стальные листы или плиты… доставить его на арену.

Она подняла палец.

— Именно на арену, — уточнила Кассилия. — Чтобы был весь город, чтобы все видели, как варвар сгинет в пасти Схорна Безликого.

Архонты переглянулись. Некоторые с облегчением, некоторые с тревогой в глазах.

И только Вархан Серрос едва заметно улыбнулся.