Праведный - в серых, грязных от пепла одеждах - двигался неторопливо, время от времени останавливаясь, чтобы с наслаждением поваляться в дорожной пыли. Он запретил кому бы то ни было сопровождать себя, поэтому на глаза ему старались не попадаться. Но, конечно, вся империя, затаив дыхание, наблюдала за шествием одинокой фигуры: все понимали, что происходит что-то небывалое, как небывалым было поразившее Праведных проклятие, и что небывалое можно отменить только небывалым. В деревнях, которые попадались по пути, Праведный смиренно просил воды и чего-нибудь поесть: "чего-нибудь такого, что вы даете собакам", - добавлял он; просьбы его выполнялись немедленно, но едва ли в полном объеме - иначе пришлось бы допустить, что собак во всех этих попутных деревнях кормят безмерно лучше, чем во всей остальной Африке. Предложения переночевать в хижинах Праведный решительно отвергал, говоря, что "такой великий грешник, как он, не должен осквернять своим присутствием жилище достойных людей"; достойные люди сокрушенно вздыхали и всю ночь, наблюдая издали, как Праведный мирно почивает на вольном воздухе, горячо спорили, к чьей именно хижине он все-таки лег поближе. Впоследствии рядом с очень многими деревнями появились особые, священные, почитаемые, наделенные целительной силой места, где "спал Праведный" - причем рядом даже и с такими деревнями, которые он никак не мог посетить на своем пути.

Но вот населенные места кончились, пошли места дикие и, на первый взгляд, совершенно непроходимые, - но уж кто-кто, а Праведный знал про тайную тропу, что вела к запретному плоскогорью. Чего он не знал - это как найти на этом плоскогорье Олугбенгу; и никто не смог бы помочь ему в этом: после вынесения приговора осужденный лишался имени, и все, кто попадали на плоскогорье, были для надсмотрщиков безымянны. Но праведный был полон решимости обойти, если понадобится, все поселения - и смиренно надеялся, что Олугбенга жив, ибо без него он возвращаться не собирался.

"Прекратить работать, - сказал надсмотрщик. - Просто стоять и ничего не делать". Олугбенга и и его товарищи положили мотыги на землю и выпрямились. Стоять так стоять. От края поля по направлению к ним шел человек, с ног до головы покрытый мокрой, черной, блестевшей на солнце грязью (перед тем как подняться на плоскогорье, закон которого он нарушил, Праведный счел нужным хорошенько изваляться в болоте); толпа надсмотрщиков и еще каких-то людей, которых Олугбенга никогда не видел, на почтительном удалении следовала за ним. Человек, покрытый грязью, узнал Олугбенгу сразу; и Олугбенга тоже, пожалуй, его узнал. "А, один из тех. Наверно, тоже сошел с ума". Выражение лица Олугбенги не изменилось. Человек, покрытый грязью, подошел и взволнованно взял его за руку. "Пойдем со мною", - сказал он.

Возвращение превратилось в праздник. Всю дорогу до столицы Праведный почти не отпускал руки Олугбенги; всю дорогу до столицы гигантская толпа, следовавшая за ними, пела и плясала не переставая; на смену падавшим в изнеможении тут же приходили другие, барабаны исступленно били во всех деревнях, и все, указывая на Праведного и Олугбенгу, в каком-то счастливом опьянении кричали: "Отец и сын! Отец и сын!"

Действительно, так оно и получалось, так была разрешена неразрешимая проблема. Олугбенга перестал существовать, Олугбенги не было - кого же тогда вел за руку Праведный? Сына Справедливости - так теперь назывался новый человек, созданный Праведным из ничего во искупление содеянного зла. "Сын Справедливости" значило куда больше, чем "сын женщины": "Не больше прямоты в женщинах, чем в змеях, - учили духи огня, - и рожденный женщиной долго, мучительно должен бороться с собой, прежде чем встанет на прямой путь". Сыну Справедливости не нужно было бороться с собой - он с самого рождения стоял на прямом пути. Все с умилением следили, как лицо его постепенно теряет безучастное выражение - в этом видели проявление праведной силы Праведного, хотя, конечно, какую-то роль сыграло и то, что Олугбенге - бывшему Олугбенге - перестали давать отвар; в поселении его полагалось пить раз в два дня.

Вот так свершилось это великое, неповторимое чудо (Праведные позднейших времен прилагали все усилия к тому, чтобы повторять его не пришлось), и Сын Справедливости прожил достойную, но в остальном не слишком примечательную жизнь. Империя благоденствовала, и, глядя на ее благоденствие, соседние государства тоже стали почитать духов огня. Все было прекрасно...

Джо замялся. Ему явно очень хотелось завершить рассказ словами "все было прекрасно". Но если все было прекрасно, то почему потомок Сына Справедливости находится здесь, на Острове и служит людям, которых до сих пор нисколько не интересовало его благородное происхождение? У империи не было выхода к морю - а вот соседние государства все как раз находились на побережье, и почитание духов огня приняло в них особую форму. Белые люди, приплывающие на своих кораблях, - не они ли истинные избранники духов огня? Разве не о том свидетельствуют их ружья, их пушки? Превосходство их кузнецов? Их ром, наконец?

Кое-что из этого могло достаться прибрежным Обществам Огня - но только в обмен. Белым людям нужны были черные люди. Зачем - прибрежные общества не задумывались. Такова, в конечном счете, была воля духов огня, возвещенная через их избранников. Где взять черных людей, прибрежные Общества знали: в империи, мирной, благоустроенной, их было очень, очень много - и они не прятались по лесам, как какие-нибудь дикари, они спокойно жили в своих деревнях. Это было слишком заманчиво... а что касается страха перед империей, то ведь и прибрежные государства, уподобившись ей, стали сильны - и сами по себе, и особенно когда заключали военные союзы друг с другом.

Вот так многие подданные империи оказались вдали от Африки. Джо вздохнул, но тут же повеселел: ведь теперь мисс Нэнси, сама мисс Нэнси знает, кто он такой! Он обедал с ней за одним столом! Он сидит в кожаном кресле у нее в гостиной! Все было прекрасно, и все прекрасно!

- Спасибо, Джо, - сказала Агнесса. - Твой рассказ был очень интересен.

Джо посмотрел на темные окна, на горящие свечи (он даже не заметил лакея, который приходил их зажечь) и поспешно вскочил.

- Ох, как поздно уже, мисс Нэнси! Пора, пора мне бежать!

Агнесса задумчиво кивнула. Лицо Джо вдруг стало озабоченным. Уже на пороге гостиной он обернулся.

- Только вы не думайте много о том, что я рассказал, мисс Нэнси. Это все колдовские дела. Хорошим барышням не нужно о них много думать.

Легко сказать. Агнесса встала с постели и подошла к окну. Заснуть было невозможно, потому что она совершенно не могла лежать спокойно: как только она принимала какую-нибудь определенную позу, в ногах тут же начинался странный зуд, как будто ноги протестовали против неподвижности, сами собой порывались куда-то идти... Думала ли Агнесса о духах огня? В некотором роде. Не всех, конечно, белых людей можно считать их избранниками, не все они, не пьянея, пьют ром, непринужденно обращаются с огнестрельным оружием, но к одному из них это очень, очень подходит... Агнесса снова почувствовала странный зуд в ногах (что так просто стоять у окна? Идти надо, идти!) и, резко повернувшись, вернулась к постели. Прав Джо - все это колдовские дела. Но неужели же они не дадут Агнессе Блай спать, если она хочет спать? В конце концов, можно принять снотворное...

...которое совершенно бесполезно против колдовства, детка, - сказал Медвежонок Фрэнки, ласково похлопывая ее по плечу. Трудно понять, почему его прозвали Медвежонком: может, кому-то показалось забавным называть похожего на гигантского борова человека Медвежонком, может, в прозвище был намек на неотъемлемое от Фрэнки добродушие. Безусловно, Нэнси повезло, что именно Фрэнки взял ее на работу. Второй кабак у них в поселке был хуже - там больше отирались закоренелые пьянчуги, крикливые, постоянно спорящие ни о чем или доказывающие, что "элементарно", "ну совершенно без всяких усилий" могли бы "отмолотить" каких-то одним только им ведомых Джеков или Биллов. Медвежонок Фрэнки таких посетителей не приветствовал. "Почему-то считается, что питейное заведение непременно должно быть шумным - а собственно почему? - любил рассуждать он. - По мне, хорошее питейное заведение должно быть тихим - ведь и порядочным людям тоже порой хочется чего-нибудь выпить". Порядочных людей в поселке было много - лесорубы, охотники - народ, по большей части, все-таки молчаливый. Деревья, деревья... целый день деревья. Выпьют стакан виски - а перед глазами все равно - деревья, деревья... есть над чем задуматься. А задача у Нэнси такая - не допустить, чтобы над пустым стаканом человек думал. "Как увидишь, что стакан у кого-нибудь опустел, - наставлял Фрэнки, - так тут же подпархиваешь, стаканчик - раз! - забираешь и тряпочкой по столу, чтобы он блестел. Столы у нас, стойка, - Фрэнки с гордостью похлопывал рукой по стойке, - все новое, дубовое. За чистым, блестящим столом человек просто так сидеть не будет - неловко. Или заказывай еще стакан, или уходи". Да, что говорить, немалая это честь - служить у Фрэнки. Подпархиваешь! Именно такая ему девушка и нужна, чтобы порхала по залу - много ли у них таких в поселке? Фрэнки вот и платье ей купил хорошее, голубенькое и передник беленький, с оборочками... цивилизация! Да, кстати, что он такое только что говорил? Насчет колдовства? Ага, вот и старый Эбсалом Финч входит. Сейчас усядется на табурет, вздохнет и скажет: "А плесни-ка мне, Нэнси". Что ж, работа есть работа - и колдовство тут совсем ни при чем - чего только порой не послышится!

Эбсалом Финч - плотник, и поэтому глаз у него верный. Так, по крайней мере, сам он считает. Ничто от него не укроется.

- Что, девочка, все на дверь поглядываешь? - спросил он, когда Нэнси принесла ему второй стакан. - Ох, смотри, не увлекайся залетными птицами! Разве мало в поселке хороших парней?

Доброе наставление, отеческое... а пошел бы он к черту со своими наставлениями! Мало ли в поселке хороших парней! Да какое Нэнси дело, много их или мало? Неужели же она должна выйти замуж за лесоруба, как мать вышла, и просыпаться по ночам от сотрясающего дом храпа? "Это единственное, что я когда бы то ни было слышала от твоего отца в постели", - как-то сказала мать. Спокойно так сказала, отстраненно - а Нэнси от этих слов передернуло. Нет, не хочет она такого спокойствия. Выйти замуж и думать всю жизнь: "а ведь бывают, наверно, - не могут не быть - и другие люди..."

Бывают. Если б не этот пожар на лесопилке, Нэнси, быть может, и не узнала бы, что бывают. С самого начала возникло подозрение, что это поджог, вот новый помощник шерифа и приехал во всем разбираться. Был этот новый помощник совсем даже не местный - откуда-то с Запада родом, - но шериф в людях толк понимает, кого попало к себе брать не будет. И уж в ком-в ком, а в Дике Ричардсе он не ошибся, совсем не ошибся! И как только Дик умудрился сразу всю эту цепочку распутать - тем более что цепочка была совершенно дурацкая! Сэм Бартон, охотник, здорово повздорил с Биллом Трейси, хозяином конторы по закупке пушнины: Сэма не устраивала цена, Билл считал ее идеально справедливой. Билл любит ругаться замысловато и подбирает самые неожиданные слова для своих ругательств - все к этому привыкли, и никто особого внимания на это не обращает. Но тут случилось так, что он, потеряв с Сэмом всякое терпение, громогласно и воздев руки к небу, обозвал его "Большим Лосем, Что Живет На Дне Озера". Большой Лось, Что Живет На Дне Озера - это особый зверь, которого никто никогда не видел, кроме индейцев; почему его называют "лосем" - непонятно, потому что на лося он нисколько не похож - как не похож, впрочем, и ни на какое другое животное. Очень страшный зверь: выходит из озера по ночам, ломает кусты на берегу, оставляет огромные шестипалые следы (которых опять же, кроме индейцев, никто не видел) и всех, кого встретит, утаскивает к себе в озеро. Одни индейцы (по неизвестным причинам) относятся к этому зверю с большим почтением, и назвать кого-нибудь Большим Лосем, Что Живет На Дне Озера, означает у них высшую степень похвалы; другие индейцы (также по неизвестным причинам) видят в этом звере чуть ли не воплощение всего мирового зла, и для них назвать кого-нибудь Большим Лосем, Что Живет На Дне Озера означает нанести самое страшное оскорбление.

И вот теперь надо сказать о том, о чем совершенно не подумал Билл Трейси: Сэм Бартон - наполовину индеец, а с полукровками нужно вести себя осторожно - никогда не угадаешь заранее, что могли им нашептать в детстве их индейские матери. Мать Сэма, как оказалось, была как раз из того племени, что относится к Большому Лосю, Что Живет На Дне Озера, очень плохо.

Сэм, конечно, виду не подал, что оскорблен смертельно (полукровка, не забывайте!) - просто перестал спорить, развернулся и ушел, как будто бы ни с того ни с сего. Ушел и стал думать, что ему с Биллом Трейси сделать. Застрелить? Но Билл, хоть и имеет дело с пушниной, по лесам не особо-то бродит, - поди-ка застрели его так, чтобы не узнали, кто это сделал. Что это за месть, которой не дадут понаслаждаться как следует - хорошей местью надо наслаждаться долго и тайно, тайно! Надо ли повторять еще раз: осторожнее с полукровками! Месть, которую Сэм придумал, была весьма недурна: все знали, что Билл Трейси помолвлен с дочерью Джереми Бэнкса - да, того самого Джереми Бэнкса, которому принадлежит лесопилка. И все знали, что не столько Билл любит дочь Джереми (девицу весьма не невинную и при этом до крайности неразборчивую), сколько эту самую лесопилку. Зато уж тут любовь была настоящая, глубокая, искренняя. "Она у Джереми единственная", - говорил он, млея от счастья, своим приятелям в кабаке у Фрэнки, и все понимали, что говорит он, конечно, о дочке, но чувство счастья вызывает у него отсутствие у Джереми других наследников. Все разговоры эти слышали, все видели, что блаженствует человек в предвкушении блаженства, вот и решил Сэм Бартон блаженство это у него отнять.