В начале ноября во дворце прошло совещание, посвященное новым планетам и деятельности Корпуса дальних изысканий. Были сначала обсуждены снабжение, строительство станций в удаленных звездных системах, вопросы денежного характера и тому подобное.

Секретную часть совещания открыл адмирал Мещерский:

– Ваше величество, я смею потому еще настаивать на немедленном отбытии, что наши ученые все более и более уверенно говорят о возможной цивилизации в одной из систем. Факты, которые вашему величеству докладывали на той неделе, подтвердились.

– Если, как вы говорите, там возможна цивилизация, – отвечал государь, подняв глаза от карты, переданной адмиралом, – значит, она может оказаться развитой и даже враждебно настроенной к нам.

– Не могу отрицать. Но сие считается маловероятным.

– Не можете отрицать… Скажите тогда, готов ли будет ваш флот к такому маловероятному столкновению? – Император повернулся, показывая, что обращается ко всем присутствующим. – Я хочу подчеркнуть, господа, что нам категорически противопоказана неудачная миссия. В первую очередь мы должны думать о настроениях народа. Таким образом, если выбранные цели содержат для экспедиции хотя бы маловероятные угрозы, следует сменить их на цели более безопасные, пусть даже менее интересные.

– Нет, я уверен в успехе, ваше величество! Мы обладаем новыми кораблями, команды состоят из опытных офицеров, прошедших особую подготовку.

– Адмирал, насколько хорошо они вооружены?

– Ну, – замялся Мещерский, – обыкновенно, утвержденным порядком…

– Я посмотрел бумаги. Тяжелое вооружение на ваших разведчиках отсутствует. – Император положил обе руки на стол. – Хорошо, я спрошу иначе: что произойдет, если они будут атакованы в космосе цивилизацией, имеющей для этого возможности?

– Это зависит от сказанных вашим величеством возможностей, – ответил адмирал. – Новые генераторы позволяют моим капитанам мгновенно покинуть обычное пространство, а в пространстве Лодыгина… Я не думаю, что существует сила, способная искать, догонять и атаковать в пространстве Лодыгина.

Император задумался, затем достал из аккуратной стопки бумаг, переложенных цветными лентами, нужную и просмотрел ее.

– Тяжелое вооружение необходимо. Я не могу посылать два малых корабля, к тому же нового типа, в столь опасную экспедицию. Добавьте «Витязь», он полностью готов.

– Слушаюсь, ваше величество!

* * *

Волховский был зачислен штурманом на «Алтай», малый разведчик, который должен был вместе со своим братом-близнецом «Рифеем» и могучим старцем «Витязем» отправиться вскоре в дальнюю экспедицию.

Каждый день Ольга писала ему большие письма, похожие на страницы дневника. Дмитрий читал их перед отбоем, и слова девушки придавали ему сил и уверенности. Все они, сто семьдесят семь человек, волновались меньше о предстоящем полете, нежели об опасности, которая недавно пришла на Землю, пришла неожиданно, и не было ясно, вполне ли она пропала или бродит рядом, а охрана базы в виде патрульных катеров и усиленных смен радарных станций добавляла к этому свои тревожные ноты.

Ольга рассказывала Дмитрию обо всем, что происходило и происходит на Земле, а он не мог ответить ей тем же. Экспедицию окутала завеса тайны. На «Витязь» устанавливали снятые после войны орудийные башни и загружали торпеды. Все офицеры получили секретные листки с указаниями и, заходя по одному в каюту штаб-офицера особых поручений, представителя Главного управления Генерального штаба, осуществляющего прямой высочайший надзор за деятельностью Корпуса, приносили клятву о неразглашении сведений.

Жители империи не знали, что экспедиция отправляется навстречу цивилизации. В новостях все подавалось как смелое исследование весьма удаленных звезд. Выступали физики и астрономы, демонстрировались расписанные талантливыми художниками анимации двойных и тройных звездных систем. Про возможное обнаружение чужой для человечества жизни не сказано было ни слова.

Волховский попросил у командира «прощальный день», но вышло так, что получил он его лишь перед самым отлетом. Устав Корпуса запрещал космоплавателям покидать базу, когда до вылета оставался месяц. Правило это соблюдалось поначалу строго, но после гибели «Борея» получило послабления. Отныне каждый участник экспедиции мог просить увольнение на сутки, и эти двадцать четыре часа прозвали «прощальным днем». Но вследствие чрезвычайных событий, а также постоянных изменений в планах многие остались на сей раз без отпуска. Волховский получил лишь два часа и предписание не покидать границы воздушного порта.

* * *

Ольга и Дмитрий сидели на длинном деревянном ящике, в котором хранились дворницкие нехитрые приспособления. Ящик стоял на холме у самой ограды – высокого забора с красными фонарями на столбах, разделяющих длинные шипастые секции. Перед ними лежал Шереметьевский воздушный порт. Он сиял тысячами огней, двигался, менялся, шумел. Взлетали один за другим челноки. На противоположной стороне такие же заходили на посадку и аккуратно опускались на дорожку, отмеченную сигнальными лампами. Воздух был влажен и холоден. Ольга куталась в длинное черное пальто, и Дмитрий предложил ей накинуть свой плащ, но девушка отрицательно мотнула головой и улыбнулась:

– Вам холоднее.

Офицер посмотрел на часы. Светящиеся голубые стрелки только что соединились и сейчас должны были снова разойтись. Жизнь этих двух тонких полосок металла принадлежала десяткам шестерней, точному механизму. Они ничего не чувствовали и безжалостно отсчитывали минуту за минутой и час за часом.

– Песня… Точнее, произведение, – произнес он негромко, – которое вы играли тогда…

– Я поняла, о каком вы.

– Все-таки кто написал его? Я хотел бы слушать в полете этого композитора. У нас будет большая библиотека записей.

– Композитор? О, это странный человек. Вы знаете, это произведение – его признание в любви.

– Правда? Мне оно показалось тревожным.

– Признание не может быть тревожным?

Дмитрий задумался. Он попытался вспомнить мотив, хотя бы какие-то ноты, – и не смог. Страстно желал он услышать мелодию вновь, прямо сейчас.

– Зовут автора Ольга Остроумова, – продолжила девушка.

– Как?! Это сочинили вы?

– Да, к сожалению.

– Почему же вы говорите «к сожалению»?

– Потому что в тот день я, кажется, не смогла донести до вас то, что хотела донести, – ответила она, легко улыбаясь и глядя на огни воздушной гавани.

– Я в тупике, сударыня, – сказал Дмитрий. – Я не смог бы догадаться тогда. В этом не ваша, а моя вина: в музыке мне недостает опыта и образования. Но мое восхищение было искренним.

– Знаю. Я запишу и пришлю вам. Это возможно?

Она вдруг вздрогнула, повернулась к Дмитрию и положила свою руку в кожаной перчатке поверх его руки.

– Мы сможем писать друг другу? Как часто?

– Обычно связь есть все время полета, но личное сообщение порой не отправить, – ответил офицер, и взгляд его вдруг устремился далеко, а скулы едва заметно напряглись. – Может так случиться, что этот полет окажется не таким, как прежние, – осторожно попробовал он объяснить многое, не говоря ничего. – Так что нельзя сказать наверняка про связь. Прошу вас не волноваться, если известий не будет долгое время.

Ольга снова улыбнулась.

– Мне кажется, я лучше всех подхожу для того, чтобы любить офицера Корпуса. Не переживайте обо мне. Волнения, ожидание, надежда и слезы – даже слезы! – для меня все будет счастьем. А когда вы вернетесь, я сыграю вам что-нибудь новое.

Очередной челнок с шумом поднялся в воздух и, преодолевая силу, с которой тянула его вниз планета, стал подниматься все выше и выше, пока не пропал из виду в холодной черноте неба. Из-за забора донесся едва слышный колокольный звон – далекий, растворяющийся в надвигающейся ночи. Двое поднялись и, держась за руки, зашагали по тропинке вниз.