Неподалеку от деревни Хлебниково, что на берегу Клязьмы, Танженов приобрел изрядное количество земли и построил для съемочных нужд городок «под старину», который местные жители прозвали Киноградом. В центре сооружен был терем, возле которого и остановился мобиль. Вокруг сновало множество людей самого причудливого вида и одеяния. Чуть поодаль, у цепочки деревянных домов, обозначающих, по всей видимости, улицу, десятка три человек, разодетых в костюмы времен Великого Новгорода, внимали разъяснениям высокого человека с густой копной рыжих волос. Помощник режиссера, завидев их, откинул дверцу и выскочил из мобиля.

– Массовка! Я побёг!

Липорецкий тоже схватил свой чемодан и, врезаясь в людей и извиняясь, побежал в терем.

Евгений потянулся, вылез на свежий воздух и посмотрел вверх. Совсем уже летнее небо, густое, синее. Обещали к вечеру грозу, но пока признаков ее нигде не угадывалось. «Хорошо, коли набежит», – подумал Евгений.

– Радин здесь! – закричал кто-то.

Тут же подскочили две девицы.

– Евгений Остапович, пойдемте облачаться и грим делать, скорее! Генерал уже сердится!

Генерал – это знаменитый режиссер, Борис Игнатьевич Сушков. В бытность его актером удалась Сушкову роль генерала в одной довольно известной картине, и от этой роли привязалось к нему такое прозвище.

В гримерке, заставленной треногами и заваленной разным платьем, Евгений, театрально охая и вызывая этим смех ассистенток, влезал в княжеские одежды: шаровары, остроносые сапоги, рубаху до колен. Завязали пояс, накинули ему на плечи корзно, усадили поправлять грим. Кто-то прибегал, сравнивал нацепленные на молодого актера перстни и прочие украшения с рисунком, кричал, снимал, надевал…

В такой кутерьме проходили сушковские съемки. Нигде и не пахло военной дисциплиной. А все же генерал был человеком преуспешнейшим. В новый век он первым смекнул, что людям космос теперь не диковина, что хотят все видеть другое и тянет их к Земле. Тут и чутье Танженова сработало: раз тянет, дадим им Землю, ровно какую ждут. И начали одна за другой греметь по разным планетам танженовские русалки, кощеи и вурдалаки. Князья его были вовсе не летописными, и вообще позволял себе Танженов с историей обходиться вольно. Зато накал чувств, лед и огонь сюжета, трагедия и всевозможная мистика доводились им до абсолюта, а актеров брал он с таким прицелом, чтобы влюблялись в них еще по афише.

…Евгений, запахнув темно-бордовое корзно с золотой обшивкой и петлицами, неторопливо шел по теремному гульбищу. По левую руку его виднелся в арках широкий двор, в котором кипела жизнь, суетилась прислуга, тащили куда-то поросенка, разгружали что-то с телеги. Справа на полу галереи лежали узкие рельсы, по которым широкоплечий, крепкий парень катил тележку. На ней устроена была каруселька с камерой, лампами и прочими приспособлениями для удобства съемочного дела. На одном ее краю стояли чугунные гири, а на другом, изогнувшись ящерицей, восседал за камерой Липорецкий. Камера плыла перед Евгением, сохраняя на бегущую пленку задумчивое лицо князя Всеслава, вечно молодого беловолосого чародея-вурдалака. В дальнем конце гульбища восседал на раскладном стуле режиссер со свитой.

– Останови!

Сушков вскочил, опережая поспешивших за ним помощников, подошел к тележке, погладил аккуратную белую бородку.

– Женя, ты вот что… У этого пролета сделаем смену. Вот так…

Встав на место актера, он шагнул вперед, оперся рукой на состаренное дерево, повернулся и посмотрел во двор.

– Вот так. Ты несвободен. Вынужден жить в тени. Никогда не выйти тебе туда, под солнце. Липорецкий, Железнова! Дубль!

Снова и снова шел князь Всеслав по своему терему-дворцу как по темнице, крутил Липорецкий колеса механизмов, будто было у него три, четыре, шесть рук. Затем снизу выбегали ассистенты, ставили огромную треногу, и барышня средних лет, второй оператор Софья Железнова, наводила на хоромы трубку объектива, приближая княжеское лицо, на котором отражались душевные движения.

– Бесподобно! – шептал Сушков. – Ты видел? Его роль, точно его! С дочкой княжеской посложнее у нас… Ты слышишь? Ты меня слушай! С дочкой, говорю, посложнее. Она невозможно мила, но игрой слишком явно уступает Радину.

– Так кто ж ему не уступает?

– Вот и я говорю. Поэтому отснимем так, чтобы ее где можно поменьше давать. Понимаешь?

– Как не понять… понимаю.

Вдруг все замерло. Режиссер снова взлетел со стула.

– Женя! Что ты встал? Что это за пауза?

Евгений, не поворачивая головы, холодно спросил:

– Что там у тебя Ольга делает?

– Какая еще Ольга?

– Остроумова, черт побери! Откуда она здесь?

Все подбежали к аркам и выглянули во двор. С дальней стороны, прислонившись к стволу дуба, стояла невысокая фигура в черной мантии, в которой совершенно невозможно было узнать купеческую дочь и которую Радин тотчас узнал, хотя не видел ни лица, ни спрятанных под капюшоном медно-красных волос. Узнал по позе и положению рук.

– Я не буду работать, пока ее не уберут с площадки, – громко, так, чтобы слышно было и внизу, сказал Евгений.

Помощник режиссера, топоча и ругаясь в кулак, сбежал вниз по деревянным ступеням. Вместе с рыжим, отвечающим за массовку, они долго что-то объясняли девушке, которая продолжала смотреть на галерею и их как будто не слышала. Евгения уже не было видно, он ушел от арки вглубь, сел на поднесенный трехногий стул и отпил минеральной воды со льдом. Пользуясь заминкой, гримерши, снова взявшись за кисточки и губки, принялись убирать блеск и поправлять волосы.

– Это действительно Остроумова, – с трудом удерживая полушепот, докладывал режиссеру запыхавшийся Прянник.

– Какая еще Остроумова?

– Купеческая дочка, с которой у Радина… э-э-э…

– Что?

– Вместе они, в общем, бывают, – неуклюже объяснил положение Прянник.

«Да он с кем только не бывает, беда-бедовая!» – хотел было сказать Сушков, но сдержался и лишь многозначительно откашлялся.

– И что теперь?

– Увели ее, с большим трудом. Туда, где шатер. Сказала, будет сидеть, пока не закончим.

– Скажи Радину, что увели. Он хотел – сделали. Все. Главное – дубли снять. А потом пускай бесится… Ведь вот же! Самое злое, что бывает в нашей работе, – это посторонние.

Но работа с той минуты не клеилась. Ломалось все, что могло и не могло, ассистенты роняли реквизит. Сушков сидел хмурый, пытаясь еще руководить своим расстроенным оркестром, но понимая, что все хорошие кадры уже сняты и более в этот день успеха не будет. К тому же собирался обещанный дождь, поэтому, не дожидаясь первых капель, скомандовали убирать оборудование. День был окончен.

* * *

Прянник с бутафорским мечом в руке зазывал Евгения в свой мобиль.

– Грохочет-то как! В землю бьет, слышишь? Ливанет сейчас…

Тот мотнул головой.

– Я себе вызвал, сейчас будет.

– Ну, как знаешь. Я побежал. Полетел. Где наш автомедон?

Увлекая вместе за собой ассистентов, помощник скрылся за ненастоящими избами, от которых построены были только фасады с окнами и уголком стены, чтобы держались бревна. Евгений, глядя на экран машинки, направился к указанному красной перчаткой месту, на которое должен был подъехать извозчик, но вдруг свернул к шатрам.

Ольга, закутавшись в мантию, сидела на траве под сухим, живущим только одной веткой кленом. Она слышала, что подошел человек, что этот человек – Евгений. И он знал, что она услышала и узнала его. Но оба хранили молчание. В напитанном озоновой свежестью воздухе послышался запах разогреваемой в шатре еды, резкий, пряный и лишний сейчас. Прошла минута. Блеснула огненной ниткой молния. Евгений успел сосчитать про себя до девятнадцати, когда рычание грома долетело до них. «Дура», – подумал Радин.

– Пойдем. Довезу.

Ольга, не знавшая, чем закончится эта странная игра, и желавшая, чтобы закончилась она именно таким образом, тотчас поднялась и подошла к Евгению вплотную. Актер оставался в одежде князя: старик-костюмер куда-то подевался. Узнает об этом Сушков – быть скандалу. Но генерал со своей свитой, сердясь на комом вышедший день, сразу укатил в Москву. Теперь двое стояли у шатра, под первыми порывами ветра набегающей на них грозы: Всеслав Брячиславич, князь Полоцкий, и девица в черной мантии, не то монахиня, не то колдунья.