На день рождения бобра поют зяблики, плещет речная волна. Хорошо, если ивняки уже зазеленели. Хуже, если идет мокрый снег и в разливе отражаются серые тучи. Однажды мы обследовали залитые водой бобровые поселения и увидели трех бобров, покачивающихся на бревне. Двое из них, заметив лодку, плюхнулись в реку, а один, круглый как шар, остался сидеть. Это была бобриха на сносях. Примерно через неделю мы приехали проведать ее, но на бревне никого не было. Зато в кустах были навалены ветки. Должно быть, она переместилась подальше от чужих глаз.

Другую беременную бобриху мы застали у весенней хатки, специально сооруженной на высоком, не залитом водой бугре Верхнее Шейкино. Круглая, толстая, бобриха конопатила хатку илом, укрепляла ветками. Рядом плавал ее супруг. А потом она залезла в хатку и родила там двух хорошеньких бобрят.

Когда мы подъехали к хатке на лодке в следующий раз, то услышали тоненькое похныкивание новорожденных. Им вторило низкое ворчание матери – что-то вроде бобровой колыбельной.

Вода ушла, выход из хатки оказался на суше, открытый для любого хищника. Бобриха принялась переносить своих детей в летнюю нору – в своих острых зубах, аккуратно, по одному.

Бобрята рождаются покрытые мягким мехом, и плоские хвостики у них длиной с палец. Я бы не знала этого, если бы не один случай. Как-то раз мы подъехали к весенней хатке на сухом островке. Хатка была сложена на скорую руку, с щелями, и казалась нежилой. Однако из нее доносилось характерное похныкивание. Из-под прошлогодних дубовых листьев пробивались первые ландыши. Я легла на землю и уставилась в щель хатки. В темноте гнездовой камеры можно было разглядеть бобриху и трех крохотных новорожденных бобрят на подстилке из стружек. Услышав меня (или учуяв), мать зашипела. Бобры шипят, когда недовольны или напуганы.