Глава 8 Мятная жвачка 1995, поселок П. под Актобе На весенних каникулах мама снова разрешила Румие торговать в ларьке. Она теперь быстро уставала и виновато поругивала себя, держась за поясницу, обмотанную широким шерстяным шарфом: — Совсем разленилась, все время лежать хочется. М-да, уже не двадцать пять… Посидишь за меня, Руми? Румия кивала: ей нравилось отсчитывать сдачу, объяснять покупателям, какой сок вкуснее и какая жвачка не портит зубы, если верить рекламе. Только побаивалась пьяных — но они обычно появлялись ближе к вечеру, когда ее сменял папа. Днем он ездил за товаром или куда-то уходил. Писать на ларьке гадости перестали после той ночи, когда они пытались поймать хулигана. Румия не стала ничего рассказывать маме, чтобы та лишний раз не тревожилась и не читала нотации. — Только не забудь, газировка подорожала, — напомнила вслед мама, когда она выбежала из дома в тот день. Румия кивнула. На улице улыбнулась солнцу и вошла в ларек. Здесь стояли дежурные валенки, чтобы не замерзли ноги, а на гвоздике висела безрукавка из овчины. Румия накинула ее поверх куртки, села на табурет с толстой корпешкой. Переписала ценник на газировке. Первой в окошко заглянула Уркия́ апай. Она жила через три дома; муж ее, забулдыга, заболел и умер. Уркия апай плакала на его похоронах и говорила, что, когда он пил, она всегда желала, чтоб он сдох под забором, а когда он слег, то сразу присмирел и все время молчал. — Как чужие стали, — всхлипывала она. — Я иногда думала, да лучше бы пил. Он хоть и таскал из дома вещи, но потом так плакал и называл меня Уркиюша, когда с похмелья просил рассол. А я его проклинала. Может, он из-за меня заболел? — Ты ж не специально, — утешали ее женщины. — Такая судьба. Она морщила маленькое красное лицо и громко сморкалась в носовой платок. Румие хотелось тогда уйти с поминок, но абика велела помогать накрывать на стол — соседи же: у нас что случится, завтра и нас выручат. Абика всегда так говорила — и когда мама злилась на выходки тети Даши, и когда папа хотел поругаться с дядей Гафуром, мужем Камшат апай — он пробил ручей во льду так, чтобы поток воды прошел мимо его дома и затопил их двор. — Соседей, как и родню, не выбирают, — говорила абика, хотя сама недолюбливала многих. — Сахар привезли? — спросила Уркия апай, просунув в ларек свое по-прежнему красное лицо, словно плакала с того дня, как умер ее муж. — К вечеру будет, папа поехал в город, — ответила Румия. Уркия апай жалобно хлюпнула носом. — А дома нету? Хотя бы стакан? Собралась пирог печь, көңіл айтуға [130] родственники из Кандыагаша едут. — Наверное, есть, у мамы спросите. Уркия апай отошла, но тут же вернулась: — Ой, дрожжи забыла! — Одну пачку? — Румия протянула упаковку. — Ага, пока хватит. Запиши, деньги будут — отдам. Румия открыла журнал и напротив имени Уркии апай поставила плюс и сумму. Цифры вычеркивались по мере того, как должники расплачивались, и появлялись снова. Папа грозился больше никому не отпускать под запись, но тогда торговля бы встала. Кроме того, многих он жалел: бабу Стасю, чьи дети уехали и не давали о себе знать, — она возвращала долг в тот же день, как получала пенсию; женщину со странной улыбкой и в резиновых сапогах в любую погоду, которую дети дразнили «Жаркынайка-тарантайка» — у нее было пятеро детей от разных мужчин и никакого дохода; старого пьянчужку Ерему, умелого плотника, пропившего все свои инструменты. Мама выговаривала, что у них не собес, а папа напоминал абикины слова: «Если что случится, кто нам поможет? Родственников мало, и они далеко, только односельчане и придут». Подошел Юрка из десятого класса. Широкоплечий, со светлой челкой, он ходил в компании с Бекой, одним из братьев Мары. Когда почти двухметровый Бека и двое парней позади него — Юрка и Тарзан — шли по школьному коридору, все жались к стенам, стараясь не попасться им на глаза. Бека мог обматерить, толкнуть, ударить. Однажды поднял пятиклассника за ноги и тряхнул так, что из карманов мальчишки посыпалась мелочь. Бека отпустил его, тот грохнулся на пол, вскочил, а Бека вдогонку пнул его под зад и загоготал. После девятого класса его чуть не посадили за драку, но выпустили — Тарзан взял всю вину на себя, и его отправили в колонию. Юрке повезло, в ночь, когда все случилось, он заболел и не пошел с ними. Мать его умерла, отец был неизвестен. Камшат апай, которая все обо всех знала, рассказывала, что живет он продажей пойманной рыбы. Без Беки никто бы не назвал его хулиганом: улыбка не сходила с Юркиного лица, точно его треснули по голове в момент, когда он улыбался. Дети в школе пугали друг друга, что нельзя косить глазами даже в шутку: если вдруг кто-то в это время стукнет по макушке, навсегда останешься косым. Юрка попросил «Приму» и заплатил, зная, что здесь ему в долг не дадут. С парней родители всегда требовали рассчитываться сразу: кто ее знает, эту молодежь, сегодня здесь, завтра там, ищи ветра в поле. Это не Уркия, которая в жизни из поселка выехала два раза: в загс, регистрироваться с мужем, и в райбольницу, когда один из ее сыновей едва не умер от коклюша. После обеда в ларек заглядывали: дядя Андрей — седой, сильно кашляющий водитель водовозки; обесцвеченная Лязка — она работала кем-то в Актобе, приезжала в джинсах и темных очках и, в отличие от других поселковских девчонок, курила, не скрываясь, днем на улице; Исатай — мама не любила его за длинный язык и россказни, что он якобы дружит с рэкетирами. Несколько раз Исатай намекал, что мог бы их крышевать, пока папа не послал его к черту. Румия пересчитала выручку и осталась довольна. Обычно мама разрешала в конце дня брать пачку жвачки, шоколадку, иногда газировку, которую они потом делили с Айкой. Когда Румия собралась домой, в окошке показалось лицо Беки. — Слышь, пару бутылок дай, — он шепелявил и выплевывал сквозь большие губы слова, как шелуху от семечек. — Что дать? Газировку, колу? — Бухло. Румия повернулась к стене, где было несколько видов водки. — Эту? — показала она на самую дешевую. — Валяй. Две. Румия взяла в руки бутылки и стала ждать, когда Бека рассчитается. Тот сунул в окошко волосатую руку и высыпал на прилавок мелочь. Румия принялась считать, отделяя монетки. — Давай! — скомандовал Бека. — Подождите! — дрогнувшим голосом ответила Румия. — Здесь не хватает. — Э, ты чё, нюх потеряла? Потом занесу! Румия вжалась в стул и протянула бутылки. — Я запишу вас в журнал, — тихо сказала она, когда волосатая рука утащила водку. Оттопыренные губы Беки чмокнули воздух, и Румия невольно вытерла рот, как будто его обслюнявили. Острым от злости почерком записала: «Бека — 100 тенге». Послышался звук машины: приехал папа на подержанной «Ауди», купленной с рук в рассрочку. — Пап, — Румия выскочила из ларька и показала на уходящего Беку. — Он две бутылки водки забрал, а заплатил меньше. Папа выругался, отвернулся и стал разгружать мешки. Закончив, сказал: — Пойдем домой. Тебе надо пообедать — и в школу. Румия теперь училась во вторую смену, и сегодня был первый день последней четверти. На кухне закипал чай, пахло жареным. Абика, вытянув ноги, сидела на узком диванчике. Она попросила Румию выключить чайник и показала папе на полную тарелку картошки с мясом: — Айсулу опять тошнит, ничего не ест. Папа сходил в спальню и быстро вернулся. Сел за стол, уткнувшись в газету, нахмурился. — В городе за ночь два комка [131] сожгли. Абика покачала головой: — Что за люди! Румия, наскоро пообедав, переоделась, коснулась губами их щек: папиной небрито-колючей и абикиной морщинистой, — взяла рюкзак и вышла. Айка стояла возле своего дома и издали махала рукой. Они, вытянув губы в трубочку, поцеловались, как делали все старшеклассницы. Айка стала рассказывать последние новости: Маринка из девятого «А» начала ходить с Ерланом, Мара ездил в город, подрался и получил синяк, а новенькую Гульнарку хотят исключить — говорят, это она украла у физички часы. Подходя к школе, Румия издали увидела Мару, подпиравшего дверь. — Опять стоит, — с досадой сказала она. — Делаем лицо кирпичом и проходим мимо, — ответила Айка. Но Мара уже поджидал их с кривой ухмылкой, по обыкновению выставив руку в проходе. — Слушай, тебе не надоело? — спросила Румия. — Дай пройти! — Поцелуешь — пущу! Румия фыркнула. — Мало тебе фингала? — сказала Айка. — А ты, толстуха, шагай! — лицо Мары скривилось. Румия почувствовала такую злость, что ей захотелось вцепиться в эту наглую рожу и расцарапать щеки. Мара чмокнул воздух, совсем как Бека, и подвинулся. Румия осмелела и, пройдя, обернулась назад: — Такой же идиот, как твой брат! — Чё? — Пошли, — дернула ее Айка. — Не-е, стой, — Мара схватил Румию за руку. — Чё мой брат? Он до тебя докапывался? — Нет. Но он не заплатил как положено. Айка тянула Румию, но Мара держал ее крепко, глядя в глаза близко-близко. Она чувствовала его дыхание с резким запахом сигарет и мятной жвачки. — Сколько? — Сто тенге. — Я с ним разберусь. — Да ты трус! Сбежал от нас тогда и больше не пишешь. — Ты о чем? Он приблизился к ней. Его ноздри расширились, у Румии в висках застучали барабанные палочки. Лицо налилось тяжестью. Она попыталась отодвинуться, но Мара сжал ее пальцы. — Что встали в проходе? — произнес мужской голос сзади. Мара быстро отдернул руку. Они юркнули в школу вслед за учителем физкультуры. В раздевалке Румия присела на деревянную подставку. Кололо в боку, стучало сердце, как после бега на физкультуре. — Я поняла! — заговорила Айка. — Он влюбился, поэтому вечно лезет. Я видела, как он на тебя смотрел. Другие пишут записки на бумаге, а он — на ларьке. Придурок, нет бы писать «Я тебя люблю». Румия с шумом выдохнула. — Этого только не хватало. На следующий день Мара принес деньги — и с этого дня преследовал Румию везде. Оказывался рядом в очереди в столовой и оттеснял других мальчишек, чтобы она взяла тарелку с пюре и котлетой. Наклонялся над краном с водой и начинал пить, когда она умывалась. Забирал у нее мяч на баскетболе и дразнил, не отдавая его. Однажды после уроков Айка ушла в уборную, а Румия, засидевшись с учебником, не заметила, как осталась в классе наедине с Марой. — Пошли сегодня вместе в кино, — сказал он, нависнув над ней. — Отойди, — она почувствовала, как напряглось все ее тело. — Чё я, рылом не вышел? — его глаза сузились, он схватил ее и поцеловал в губы. — Придурок! — процедила Румия, утирая лицо рукавом. Он засмеялся: — Все равно будешь моей! Она выбежала из класса, Мара — за ней. В коридоре стоял Азамат. Он поглядел на них и нахмурился: — Ты опять ее достаешь? — Я с ней целовался! — крикнул Мара и побежал к лестнице. Румию охватил жуткий стыд. Щеки горели, она отвернулась к стене и сжала кулаки. — Ненавижу, — прошептала она. Азамат погнался за Марой. Перед сном она долго чистила зубы. В спальне укрылась с головой одеялом, чтобы не слышать ругани родителей. Она снова и снова чувствовала на губах омерзительный поцелуй Мары и видела расстроенные глаза Азамата. Ночью ее хватало большое дерево и царапало колючими ветками. Раздирало в кровь лицо, руки, грудь — она была раздетой, одноклассники показывали на нее пальцами и смеялись. Когда Румия проснулась, ей не хватало воздуха. Она пыталась встать, но ноги будто намертво приклеились к кровати. Сбоку над ней кто-то дышал, и она узнала сигаретно-мятный запах. Она вырывалась, но темное пятно держало ее и наваливалось. — Па-па! — пыталась крикнуть Румия, но губы не слушались, будто выпачканные чем-то липким. За окном блеснул свет машины, темное и тяжелое рассеялось, и Румия смогла встать. Еле дошла до родительской спальни и упала. — Доча! — вскрикнула мама. Румия почувствовала холодную мокрую ткань на лице и руки, поднимающие ее с пола. — Фух, ты очнулась? — мама погладила ее по волосам. — Ложись со мной. Она откинула одеяло, и Румия опустилась в теплую байковую постель. Мама легла рядом. Румия прижалась к ее груди, но, вспомнив про живот, отодвинулась. — Что с тобой? — мама поцеловала ее в висок. — Плохой сон. А где папа? — Он попозже придет, — мамин голос был грустным и теплым одновременно. Румия ткнулась ей в шею и вздохнула. Мама взяла ее руку: — Хочешь потрогать, как он пинается? — Да, — прошептала Румия. Мама положила ее ладонь на большой упругий живот. Румия почувствовала, как под пальцами выпятился бугорок, потолкался и исчез, потом появился чуть дальше и толкнул с большей силой. Они тихо засмеялись. — А ты его любишь? — Румия еле слышала себя. — Конечно! — мамин голос был совсем не грустным. — И тебя люблю. Румия шмыгнула носом, вытерла глаза о край пододеяльника и крепко заснула. 131. Коммерческий ларек (сленг). 130. Выразить соболезнования.

Глава 9 Переезд 2003, Актобе К сестре Тимура Лауре Румия съехала к концу третьей четверти. Она согласилась сделать это давно, но каждый раз что-то мешало: в октябре к Лауре приезжала тетя, под Новый год затопило квартиру, а в феврале, когда они договорились перевезти вещи, Айка заболела бронхитом и Румия осталась ей помогать. В комнате общежития было холодно, окна продувало. Айка лежала на матрасе и надрывно кашляла. Румия напоила ее пектусином с грудным чаем и сделала массаж, стуча ребрами ладоней по спине, пока Айка прерывисто произносила, как научила терапевт: — И-и-и-и-и. Накормив Айку лапшой, Румия начала собираться. Одежды было немного: джинсы, несколько блузок, костюм и юбка для школы, подаренные Мадиной остроносые туфли на выход. Еще была шерстяная кофта на пуговицах, которую девчонки называли бабушкиной: она носила ее, потому что в школе тоже было прохладно. Бóльшую часть вещей составляли тетради и книги, сложенные в картонные коробки. — Почему ты уходишь? — в который раз спросила Айка. — Ну я ж говорила: там близко к школе, не ездить, своя комната, смогу готовиться к занятиям… — Ты меня совсем забудешь. — Брось, в Оренбурге за пять лет не забыла. — Этот Тимур мне не нравится! Он как паук, хочет тебя захватить, чтобы ты была только его! — Угу, — кивнула Румия, не желая продолжать разговор. — Еще вонзит в меня когти и выпьет кровь. — Правда, я когда смотрю на его руки, они как лапы у паука. И вечно тебя караулит. — С чего ты взяла? Хватит придумывать, — Румия пыталась застегнуть заевший замок. — А почему он с нами тогда не общается? Я понимаю, хотите побыть наедине, но можно же хоть иногда выпить чаю вместе или сходить в кино? — Ему не нравятся шумные компании. Да и мне тоже. Айк, не ревнуй. Я же люблю тебя! — Больше, чем его? Румия не смогла сдержать смех, глядя на по-детски надутые губы и обиженные круглые глаза. Айка сильно закашлялась, словно нарочно, чтобы показать, как она страдает. Налила в стеклянный стакан чай, выпила. — Айк, ну я же не ревную тебя к этому Самату! — Румия надула щеки, закатила глаза и изобразила важный вид. — Хотя он меня тоже бесит. Акиматовский [132], что ты прям. С ним ты можешь по три дня пропадать и про меня даже не вспоминаешь! Айка сморщила нос. — Да я с ним все, похавалась [133]. Кстати, Азамату тоже не нравится, что ты с Тимуром. — Вы что, с ним общаетесь? — Румия дернула замок, который все никак не хотел застегиваться. — Слушай, давай я буду сама решать, с кем мне быть. Единственное, за что я переживаю, так это за то, что оставляю тебя здесь. Но ведь ты сама не хочешь переезжать в другое место! Она поволокла сумку к порогу. — Ты забыла косметичку на подоконнике, — холодно сказала Айка. Румия вернулась и, прихватив косметичку, потянулась поцеловать Айку. — Пока, — буркнула та и отвернулась. — Дверь закрой за мной, — тихо сказала Румия. Тимур ждал на лестнице. Взяв сумку, потащил ее вниз. Такси стояло у подъезда. Когда они сели сзади, Тимур поправил Румие шапку: — Съехала. Заглянул в глаза: — Как настроение? — Все хорошо, — соврала Румия. Хоть она и решила не обращать внимания на стенания Айки, все равно было неприятно расставаться с ней так. — Вот увидишь, тебе там понравится, — он взял ее руку в свою. Лаура, смешливая, небольшого роста, как и Румия, с хвостиком на затылке, напоминала белочку. То ли из-за крупных зубов, не подходящих ее маленькому лицу, то ли потому, что постоянно мельтешила, словно прыгала по веткам. Сегодня она надела штаны в обтяжку и короткую черную маечку с золотыми буквами «London — Paris», из-под которой выглядывал пупок с колечком. — Не смотри так, Тимур, — хохотнула она. — Мне не холодно! И обратилась к Румие: — Как ты терпишь такого зануду? Вечно я ему одета не так, а вчера сделал замечание, что пью несвежий чай. Каждый день, видите ли, нужно заваривать новый. — Я даже слова тебе сегодня не сказал, — миролюбиво произнес Тимур, поставил сумку и кивнул Румие. — Я на работу, заеду вечером, — он поцеловал обеих в щеки и ушел. — Насчет Тимки я шучу, он самый лучший из моих двоюродных братьев, — сказала Лаура и стала показывать квартиру. — Комнаты паровозиком, смежные. Вот тут зал, здесь будешь жить ты. Она больше, между прочим. А здесь — я, — она показала на вторую комнату. Румия огляделась. Когда-то роскошные обои с золотистым узором выцвели, но выглядели вполне прилично, особенно после ободранных стен общаги. Диван был разложен, на нем валялись теплое одеяло и подушка. На темно-коричневой тумбочке стоял горшок с засохшим цветком. В центре и внизу двустворчатого шкафа, сверху заваленного коробками, было много пустых полок. Не сказать, чтобы здесь было очень уютно, но, главное, никакого неприятного запаха. — Располагайся, — сказала Лаура и стала с любопытством разглядывать все, что Румия доставала из сумки. Когда на диване оказался мягкий игрушечный пингвиненок — подарок Айки, Лаура умилилась: — Какая прелесть! Можно потрогать? Румия кивнула. Лаура уткнулась носом в его брюшко. — А ты мне нравишься. Давно хотела, чтобы Тимур нашел такую. Даже не знаю, были ли у него до тебя девчонки, прикинь? Он у нас такой, осторожный. Но зато и проблем с ним нет. Явно не в мамашку, — она постучала указательным пальцем по виску. Румия вскинула голову. Лаура смутилась и воскликнула: — Подушка с сердечком! Только не говори, что это Тимур подарил. Серьезно, он? Вот не думала! Он становится романтичным, ты на него хорошо влияешь! Когда Румия подняла коробку, дно порвалось, и из нее посыпались тетради. — Ой, а что это? — Лаура показала на раскрывшийся альбом с эскизами платьев. — Можно? — Да, я иногда рисую. — Какие прикольные! Ты модельер! — Ну, до модельера мне еще далеко, — Румия собрала разлетевшиеся бумаги и сложила их в полку. — Правда, я бы вот такое платье хотела. Ты училась в художке? — Нет, самоучка. Развесив одежду на плечики, Румия стала раскладывать книги. Ей хотелось узнать больше про мать Тимура. — А как вы родственники? — начала она издалека. — Его мать — сестренка моего отца. Лаура помедлила и посмотрела на Румию, прищурившись. — Не скажешь ему? А то обидится. — О чем? — Отец всегда расстраивается, когда о ней вспоминает. Говорит, она красивая была и даже умная, а потом пошла по кривой дорожке. — Это как? — Румия выронила книгу, подняла ее и положила на полку. — Она была проводницей, моталась туда-сюда, а Тимура воспитывала Батимá татé [134], наша тетя. Мать привозила ему крутые шмотки, ну понятно, откупалась. А потом совсем исчезла. Мой отец ее искал, все связи подключил. Оказывается, она за араба замуж вышла и умотала. Сказала: я начала новую жизнь и больше ко мне не лезьте. — Ужас, — выдохнула Румия и достала из пакета туфли. — И она совсем не общается с Тимуром? — Да, он замкнулся тогда, но потом вроде отошел. Можно? Лаура приложила туфлю к своей ступне. Румия проверила все отделения сумки и, убедившись, что она пуста, положила ее в один из ящиков. — Сколько ему было лет, когда она уехала? — Двенадцать. — А где его отец? — Ладно, давай не все сразу, а? Кажется, он их бросил, но я точно не знаю. Давай лучше чаю попьем. Ночью Румия лежала в мягкой постели, пахнущей порошком и свежестью, и думала о том, что рассказала Лаура. Так вот почему Тимур так мало говорит о своей семье! И как можно оставить своего ребенка? В солнечном сплетении возникла жалость, смешанная с обидой. Румия почувствовала вкус горечи, какой бывает, если в рыбе лопается желчный пузырь и все остальное горчит, как потом ни мой. Ощущение было нестерпимо знакомым, как будто это ее бросили и забыли. Затем откуда-то всплыл тошнотворный вкус вины, словно она была той матерью, что отказалась от сына. 134. Уважительное обращение к старшей женщине. 133. Поругалась (сленг). 132. Работающий в местных исполнительных органах власти.