Глава 16 Пальто 1993, поселок П. под Актобе Заведующая столовой пахла пирожками с капустой. Куртка отца Юрки из восьмого класса, шофера, — выхлопными газами и куревом. Румие хотелось на улицу — там хоть холодно, зато свежий воздух. В тот день мама не смогла уйти пораньше с работы, поэтому послала ее и сказала ждать знака от продавщицы тети Сони. В промтоварный магазин, обычно полупустой, набралось человек двадцать — и все делали вид, что оказались тут случайно. Товаровед Тамара Петровна обсуждала обмен рублей на тенге с соседкой Румии, Камшат апай. — Представляете, Аня наша делала свадьбу сыну аккурат в ноябре. А тут за ночь все поменялось. Хорошо, заранее все купила. На свадьбу принесли кто по три тенге, кто по пять, самый крутой подарил пятьдесят! — И кто это? — с придыханием спросила Камшат апай. — Директор автоцентра, — важно ответила Тамара Петровна и поправила норковую шапку. — Столько сейчас коляска стоит, — сообщила Камшат апай. — Дети хотели купить, да куда там. — А мы летом за триста тысяч рублей внуку брали, — вздохнула Тамара Петровна. — Сколько еще на книжке сгорело! Зоотехник дядя Кайрат в огромных серых валенках с галошами переминался с ноги на ногу, точно хотел в туалет. Маленькая баба Паша, которая нанималась белить стены, вынырнула между чьими-то подмышками, прищуриваясь, точь-в-точь как старуха Шапокляк. На прилавке стояли тазы, желтый эмалированный чайник и перевернутые вверх дном блестящие ведра из нержавейки. Румия посмотрела на грязный, мокрый от растаявшего снега пол. От шума и духоты стала болеть голова. Читать бы дома книжку. Очередь зажужжала сильнее, и с обратной стороны прилавка появилась тетя Соня. Она отыскала глазами Румию, многозначительно приподняла веки, густо намазанные фиолетовыми тенями. Румия стала протискиваться между широкой завстоловой и прокуренным отцом Юрки. Вся толпа пододвинулась вместе с ней. Тетя Соня достала пухлыми ручками большой бумажный сверток, вытащила из него что-то темно-зеленое и кинула на прилавок как раз в тот момент, когда Румия оказалась рядом. Одновременно вещь схватила Камшат апай. — Я первая! — закричала она, сердясь как утка, которая защищает утят. Румия ослабила пальцы. — Первая она! — вступилась тетя Соня. Хотелось убежать или провалиться сквозь замызганный бетонный пол. — Отойдите! — прикрикнул на Камшат апай второй продавец. И приказал Румие: — Рассчитывайся. Она протянула деньги, завернутые в тетрадный листок. — У нее все приготовлено! — возмутилась Камшат апай, крутя головой по сторонам и ища поддержки. — Сговорились! В это время продавцы выбросили новый товар, и толпа ринулась хватать вещи. Голос Камшат апай утонул в общем гаме. Кто-то больно толкнул Румию в бок. Обнимая добычу, она пролезла к выходу. На улице развернула то, что ей дали. Это было пальто с модными рукавами-фонариками. Пощупала: толстое. По воротнику тонкий черный мех: приятно пахнет новым и щекочет. — Продай мне! — возникла сбоку Камшат апай. Пока Румия замешкалась, она выдернула из ее рук пальто и начала рассматривать. — Богато смотрится! Мне в самый раз. — Можно? — потянула пальто Румия. — Мама сказала принести домой. — Вот! Я же знала, что они сговорились! Зачем малявке такое взрослое? Сколько тебе сейчас? — Тринадцать. — Ну вот! Хоть ты ростом с меня, оно женское, понимаешь? У тебя ж кожа да кости! Да и маме твоей велико будет. — Я не знаю. Поговорите с ней. Из магазина пыхтя вышел дядя Кайрат с каким-то баулом, и Камшат апай кинула пальто Румие в руки. — Да подавитесь! Они пошли по заледеневшей дороге. Широкими шагами — дядя Кайрат, за ним — Румия с пальто, следом — Камшат апай. — Ничего не дают честным людям! А еще ведь учительница, наших детей воспитывает! Румие хотелось бросить пальто на снег. Когда поравнялись с их домом, Камшат апай плюнула и, сказав с особенным смаком: «Наглая молодежь!», похрустела по снегу к своей калитке. Дома Румия бросила пальто на диван. Вскоре с работы пришла мама. Увидев его, обрадовалась: — Взяла? Молодец! Ну-ка давай примерим. Румия надела пальто, застегнула тугие пуговицы и мрачно посмотрела на себя в зеркало. — Плечи какие-то слишком большие, что ли. — Да ты что, как раз! — воскликнула мама. — Мода сейчас такая. — Бабское какое-то. Я в нем толстая, как Камшат апай. Может, отдадим ей? — Не выдумывай! Я тут не знаю, во что тебя одеть, растешь как на дрожжах! Спасибо тете Соне, выручила, предупредила, и я сразу деньги заняла. Румия тоскливо смотрела на свое отражение. Пальто казалось жестким и некрасивым, а сама она — неуклюжей теткой. — Может, спросим папу? Но мама поставила точку: — Ты будешь ходить в этом пальто, ясно?! — Нет! И больше никогда не пойду в магазин! Румия ушла в свою комнату и громко хлопнула дверью.

Глава 17 Праздники 1997–1998, Оренбург На Новый год общага наполовину опустела — многие разъехались по домам, в том числе и Алена с Наташей. Тише в коридорах не стало, даже наоборот: студенты носились по этажам с кастрюлями, мишурой, магнитофонными кассетами, удлинителями, шуршали пакетами, гремели бутылками. Праздник Румия готовилась встречать в левом крыле. Ильгам, Серега и Алик — тоже. Они задобрили коробкой конфет бабу Зину, чтобы та не выгнала их до боя курантов, помогли поставить облезлую искусственную елку, отремонтировали табурет и принесли селедку, водку и мандарины. Часть Зарина запрятала в шкаф, чтобы не съели до застолья. Шер с Сашкой раздобыли еловые ветки, поставили в трехлитровую банку на подоконнике кухни. Тридцать первого декабря девчонки сварили свеклу, морковку, картошку и яйца. Мясо благоухало в кастрюле на весь этаж: наконец сгодился остаток конины. Ольга и Сашка ее никогда не пробовали, но это их не смущало. Бибка накатала жайму. У Румии тесто прилипло к скалке и пальцам, поэтому она решила резать овощи. К вечеру были готовы мясо, винегрет, селедка под шубой. Раскатанные круги теста сушились на газетах, разложенных по кроватям. Ольга испекла треугольные печенья на пупырчатой сковороде. Василя сделала курник с картошкой. Сашка занял денег и купил в ларьке «Росинку» [96] в пакетиках на случай, если не хватит обычной водки. Зарина вытащила из-под кровати ядовито-зеленый ликер, объявив, что это только для девушек. Каждая надела свой лучший наряд. Зарина — мини-юбку и полупрозрачную черную блузку, Бибка — платье-халат с большими маками, делавшими ее фигуру еще крупнее. Румия щеголяла в новом длинном платье бордового цвета с разрезом сбоку, которое по ее рисунку сшила Мадина. Ильгам странно поглядывал на Румию. — Что-то не так? — обеспокоенно спросила она. — Нет, ты красавица! Зарина закатила глаза: — Ой, хватит тут ворковать, голубки, вы не одни! Ильгам улыбнулся. Румия весело переглянулась с Бибкой. В десять тридцать сели за сдвинутые столы, чокнулись кружками, выпили по глотку. Ликер пах шампунем и оказался приторно-сладким. Бибка с Зариной разбавили его водкой, остальные девчонки — водой. После второго глотка Румия ощутила, как тепло разлилось по груди и ногам. Голова поплыла, стало легко и весело. Она что-то тараторила, громко смеялась, тащила всех танцевать. Потом вместе ходили по этажам, заглядывали в другие комнаты, поздравляли друг друга, снова ели, спустились на вахту, поводили хоровод вокруг елки. Румия не помнила, в какой момент они с Ильгамом оказались в ее комнате. Все закружилось, и очнулась она уже в туалете. С трудом умылась, намочила волосы и руки, чтобы стало легче. Попыталась полотенцем вытереть потекшую тушь, но только размазала еще больше. Выдавила в рот зубную пасту, прополоскала, но противный вкус не уходил. Ильгам уснул на ее кровати, она, пошатываясь, добралась до Таниной и улеглась там. Утром еле открыла глаза. Было тяжко и мутно. Память выхватывала обрывки вчерашнего вечера, кое-что проматывая в ускоренном режиме. Затошнило. Румия встала и пошла в туалет. Платье в месте разреза чуть порвалось. Румия внимательно рассмотрела капроновые колготки: она никогда не ходила на людях с голыми ногами, скрывая свои шрамы. Вся одежда была на ней, и она успокоилась. Чистила зубы вдвое дольше, чем обычно, пытаясь убрать неприятный запах. Когда вошла в комнату, Ильгам сидел на кровати в помятых штанах и рубашке. — Привет, — пробормотали оба, смущаясь, будто увидели друг друга в первый раз. Ильгам встал и, поправив штаны, побрел в ванную. Румия быстро переоделась в лосины с футболкой и пошла ставить чайник. — Яичницу будешь? — спросила, когда Ильгам сел за кухонный стол. — Да не, неохота пока. Голова гудит. А ты как, полегче? — Угу, — она налила чай. — Больше никогда не буду пробовать этот дурацкий ликер. Отпив глоток, он улыбнулся. — А ты прикольная, когда выпьешь. — Я плохо помню, что было. — Да ничего страшного. Просто говорила, что мы поженимся. — Что-о-о-о? Не обманывай! — Да шучу. Но хорошо, что я успел довести тебя до туалета. Она закрыла лицо руками: — Позорище! — Да ладно, у всех бывает. Он встал и поцеловал ее в щеку. — Я домой. Мама, наверное, волнуется: обещал позвонить, а на вахте вчера кто-то сломал телефон. — Хорошо. Придешь вечером? — Я разве не говорил, что мы уезжаем в Казань на две недели? — Ай, точно! А потом я на каникулы… — М-да, надеюсь, успею приехать тебя проводить. Он налил в бокал воду из крана и махом выпил. У зеркала пригладил волосы. Чмокнул ее в лоб. — Блин, надо еще в то крыло, пуховик там оставил. У открытой двери Румия заглянула ему в глаза: — Я была ужасная, да? — Не-не, все нормально. — Терпеть не могу эту водку. — Ну ты же не водку пила. Не переживай. Поспи. Удачи тебе с экзаменами! С нижнего этажа раздался смех и грохот, будто кто-то упал. Проводив Ильгама, Румия легла. Комната закружилась, снова стало тошнить. И как папа постоянно пьет? Представился строгий абикин взгляд. Нет, больше ни капли, мелькнула последняя мысль, и она заснула. 96. Водка, выпускавшаяся в полиэтиленовых пакетах объемом 0,25 мл в 1990-е годы.

Глава 18 Увольнение 1994, поселок П. под Актобе Маме не выдавали зарплату уже несколько месяцев. Купить в местном магазине можно было только хлеб и кильку в томатном соусе. Продукты брали на абикину пенсию, и мама скрупулезно записывала, чтó взяла у нее в долг, обещая отдать, когда все наладится. В поселке начались перебои со светом. Нужно было не пропустить те два-три часа, когда включали электричество, и успеть постирать и погладить вещи. Какое-то время папа работал на стройке, пока она не закрылась. Зарплату дали цементом, который он обменял на ящик водки. Мама вовремя перехватила водку, на десять бутылок взяла у алкашей ворованную муку, остальную половину припрятала. Когда она жаловалась, абика говорила: — Грех плакать, Айсулу. Войны нет, с голоду не умираем. Пенсию дают, и то хорошо! Румия же радовалась, что папа теперь часто рядом. Они ходили на речку, решали вместе задачи, смотрели на звезды. — Представляешь, Румчик, звезда давно умерла, а мы до сих пор видим, как она светит. — Как это, пап? — А вот так! Расстояния в космосе огромные! Между прочим, нашего Ерсаина чуть не назвали Гагариным, потому что родился в 1961 году. — Но это же фамилия! — В ауле нескольких мальчишек так назвали. У наших родственников были двойняшки Марс и Венера, вот и ата говорил: может, мой сын тоже космонавтом будет. Когда папа выпивал, мама кричала и обзывала его алкашом. Он обиженно что-то бурчал и засыпал на диване в зале. Про Ерсаина дошли новости, что он переехал с семьей в райцентр и там тоже запил. — Немудрено! — сказал философски папа. — У него же десять тысяч советских рублей под матрасом пропало! Превратились в копейки! Кто их вернет? Государство? Фигушки. Абика испуганно посмотрела на него. — Ермек, нельзя: услышит кто, донесет. — Апа, сейчас же другое время! Перестройка, гласность, говори что хочу! Воруй, отбирай, не плати зарплату! — Астапыралла [97], — прошептала абика. — Хорошо, Салтанат пысық [98], печет на заказ. — А куда ей деваться? — вступила мама. — Шестеро детей. Если такой безответственный муж, хочешь не хочешь, надо выкручиваться. Я видела, как дети младше нашей Румии зарабатывают мойкой машин. Не дай Бог! — Зато не воруют, — развел руками папа. В этот вечер он, как обычно, слушал новости у телевизора — изображение давно пропало, а ремонтировать было не на что. Абика, приготовив гороховый суп, дожидалась маму, чтобы узнать, как дела, и уйти в свой дом. Румия вымыла пол — мама ее за это всегда хвалила, но сегодня она молча села за стол и долго глядела в одну точку. — Айсулу, не болды? [99] — спросила абика. — Сказали ехать на курсы в Актобе. — Ну съезди, я за домом присмотрю. — Мам, на два месяца, и денег не дадут! Жилье и кормиться за свой счет. На что? — У меня пенсия… — Мы и так тебе задолжали на год вперед! Мне уже стыдно! — Дочка, ну время такое, ничего, отдадите потом. — Нет, я больше не могу! — мама порывисто встала, вошла в зал, где сидел папа, и крикнула: — Все, Ермек, я увольняюсь! Папа посмотрел на нее и снова уткнулся в погасший экран. — Ты слышал? — Да, что кричишь? — раздраженно ответил он. — И тебе все равно?! Румия подбежала к маме, потом к папе, села рядом, держась за его руку. По телевизору вещали о новых стройках и перспективах. — Хорошо, Айсулу, что ты от меня хочешь? — сказал папа. — Я хочу, чтобы ты встал с дивана и что-нибудь сделал! — мама подскочила к телевизору и вырвала из розетки провод. Румия услышала, как абика вышла из дома, тихо закрыв дверь. Мама махнула рукой, пошла в спальню, и оттуда раздались рыдания. Папа виновато глянул на Румию и погладил по голове: — Прости, доча. Маме сейчас трудно. Нам всем тяжело. — Пап, ну успокой ее, обними. Он вздохнул, встал и снова включил телевизор. 98. …шустрая. 97. Выражение удивления или испуга. 99. …что случилось?

Глава 19 Каникулы 1998, поселок П. под Актобе Все следующие дни Румия провела с учебниками ботаники и неорганической химии: зубрила термины и формулы, решала задачи, вычеркивала вопросы, которые хорошо знала. Наташа, приехав, тоже зарылась в тетрадки. Алена под музыку строчила мелким почерком шпаргалки — сложенные гармошкой бумажные квадратики. — Наташ, как думаешь, я нравлюсь Константину Ивановичу? — спросила она, подкрашиваясь перед зеркалом. — То хвалит меня, то придирается. Надену-ка на экзамен юбку покороче. Хотя в длинной у меня карманы большие, там шпоры проще прятать. — Лучше учи нормально, — Наташа не подняла головы от книжки. — В мою красивую голову уже ничего не лезет, — притворно-жалобным тоном сказала Алена. — Ну, насчет него я сильно не беспокоюсь. А вот с оргхимом [100] что делать, ума не приложу. Там же эта, — Алена сморщила лицо и сгорбилась, передразнивая преподавательницу. — У нее, наоборот, чем страшнее выглядишь, тем лучше. Но как мою красоту спрятать? — Слушай, выключи магнитофон. Мешает, — Наташа отвернулась. — А мне помогает! — фыркнула Алена и демонстративно убавила звук, но самую малость. Румия заткнула уши и стала повторять параграф. Иногда казалось, что мозги уже не работают, и она свешивалась с кровати вниз головой, пытаясь запомнить то, что давалось с трудом. Наутро перед экзаменом голова словно пустела, но странным образом за студенческой партой все вспоминалось и изливалось на бумагу таким потоком, что преподаватели прерывали ее, ставя «отл.». Она по несколько раз заглядывала в синюю зачетку и рассматривала оценки. В груди теплой струйкой растекалась гордость. — Сеитова, ты чё, в натуре все на пятерки сдала? — удивлялся Вовка-матершинник. Он ходил по универу, громыхая железными набойками, и хвастал, что у него не скользит обувь. — Деревенщина! — шептались, глядя на него, городские девчонки. Раньше все они смотрели на Румию как на пустое место, но теперь то и дело задавали вопросы по билетам и просили объяснить сложные темы. — И зачем ты им все говоришь? — психовала Бота. — Все равно они нас за людей не считают. Румие неожиданно понравилась новая роль, где ее внимательно слушали, и она впервые задумалась, что профессия учителя, возможно, ей даже подходит. Да и темы усваивались лучше, если их пересказывать. Как приговаривала в школе учительница физики: «Так хорошо объяснила, что сама поняла». В день последнего экзамена, по ботанике, Румию встречала Мадина. Они заранее договорились ехать на автовокзал прямо из универа. Румия с утра притащила с собой сумку с одеждой и подарками для абики с папой и поставила ее у кабинета рядом с баулами приезжих однокурсников, которые, как и она, собирались после экзаменов сразу домой. — Ну как? — Мадина обдала ее цветочным ароматом духов, когда Румия вышла. — Пятерка! Митохондрии попались. Вчера, как знала, их повторила. — Умничка! Я уже и не помню, что это такое. Они взяли сумку за лямки с обеих сторон и пошли на остановку. Было не очень морозно, шел легкий снег. Вокруг автовокзала толпился народ. Люди подходили к месту ожидания с табличкой «Актобе», иногда переспрашивали, вовремя ли будет рейс. Мадина в красивом синем пальто, которое делало ее фигуру еще изящнее, рассказывала Румие о романе с военным: — Тебе надо его увидеть, чтобы понять, как должен выглядеть настоящий мужчина! Какая у него выправка, плечи… Когда он ходит, все на него оборачиваются. И на меня, конечно, тоже! Какая мы пара!.. Румия рассеянно кивала и вертела головой по сторонам, ожидая увидеть Ильгама. Он должен был приехать сегодня утром, и она передала через Алика записку, что уезжает в три. Один раз спутала с ним высокого парня, и у нее екнуло сердце, когда представила, что познакомит его с Мадиной. У него ведь тоже плечи и осанка что надо! В кармашек въехал большой «Икарус». К автобусу сквозь толпу пробилась женщина с листком, стала отмечать билеты и по очереди пропускать пассажиров на их места. Румия с Мадиной сели спереди, поставили сумки под ноги. Румия стала смотреть в окно. Ильгама не было. Кассирша обошла салон, опять всех пересчитала, отметила что-то в списке и, пожелав счастливого пути, вышла. Автобус наконец тронулся. Завернув за угол, он остановился возле кучки людей. Несколько человек зашли в салон и поехали стоя. — Безбилетники, — прошептала Мадина. — Заплатят в карман водителю. Она говорила что-то еще, но Румия не слушала. Уставшая от экзаменов и бессонных ночей, она быстро заснула. К вечеру прибыли в Актобе и успели на последний автобус в поселок. В салоне Румия со всеми здоровалась и каждому хотела сказать: я еду домой, к абике и папе! Но, кроме Камшат апай, никто не обратил на нее внимания. Та окинула взглядом пальто Мадины и на приветствие Румии громко сказала: — Папка твой совсем не просыхает! Румия втянула голову в плечи. — Эй, эй, потише на поворотах! — прикрикнула Мадина. — Твой, что ли, ангел? — А ты моего не трогай! — разозлилась Камшат апай. — Городская ш… ш… прошмандовка! Румия схватила Мадину за рукав, испугавшись, что та вцепится соседке в горло. — Ха! — сказала Мадина. — Завидуй молча! И вздернула подбородок, став еще выше и красивее. Камшат апай, бормоча ругательства и расталкивая пассажиров, перешла в другой конец салона. За окнами горели огни. Многоэтажные дома быстро кончились, начался частный сектор. Автобус ехал медленно, иногда резко тормозил. Крупная женщина, которая работала в школьной столовой и везла какие-то коробки, на каждой кочке смешно ойкала тонким голосом. Понизу дуло. Румия пошевелила пальцами ног, пытаясь их согреть, потом расстегнула сапоги и потерла ступни. — Что там у тебя? — спросила Мадина. — Ноги мерзнут. — Я еще в универе увидела, какие у тебя тонкие сапожки! Сказала б раньше, я бы свои отдала. Наконец стали подъезжать к поселку, и Румия в нетерпении заерзала на сиденье. Когда автобус остановился, она схватила сумку и встала в проходе. — Да куда торопишься, пусть все выйдут, а мы в конце, спокойненько! — сказала Мадина. Но ждать Румия не могла. На улице было морозно. Луна весело сопровождала их по пути, а перед домом деликатно замерла, позволяя рассмотреть треугольник крыши, дымящую трубу, светящиеся квадраты окон. Румия дернула калитку, и тут же послышался лай Жолбарыса. Почти в то же мгновение открылась дверь веранды — абика будто стояла за ней и ждала. Румия кинулась к ней, поцеловала в мягкие щеки. Дома абика не отходила от нее, гладила по спине, волосам, точно желая убедиться, что та цела и невредима. Потом спохватилась, побежала разогревать котлеты с картошкой. Долго пили чай. Румия рассказывала про экзамены, абика приговаривала: — Как похудела! Перед сном Румия ворочалась, вспоминая Ильгама и их последнюю встречу. Наверное, он опоздал или Алик не успел передать записку. Подошла абика, поправила одеяло, и Румия впервые за долгое время почувствовала себя маленькой беззаботной девочкой. Папа пришел на следующий день к обеду. Небритый, со впавшими щеками, в куртке с незастегивающейся молнией. — Румчик, дай на тебя погляжу! — он рассмотрел дочь со всех сторон и как-то неловко, по-стариковски, смахнул слезу. — Э-эх, — только и сказала Мадина. Абика налила суп-лапшу, дала ломоть свежеиспеченного хлеба. Папа ел торопливо, Румие стало его ужасно жалко. — А где ты живешь? В нашем доме? — Нет, я у Светы, — папа потянулся к куриной ножке и несмело посмотрел на абику. Та с готовностью пододвинула тарелку с мясом. — Тоже алкашка? — не удержалась Мадина. — Ну что ты так некультурно при детях! Она хорошая. — Видно по тебе! При Айсулу ты хоть и пил, но так не опускался! Погляди на себя! — Все, все, Мадин, давай не будем, Румчик же приехала, зачем портить настроение. — Ох, Ермек, цены бы тебе не было, если б не пил! — Так забери меня в город, — засмеялся папа. Румия увидела, что у него нет зуба слева. Жалость снова кольнула в груди. — Завтра на день рождения ко мне придешь? — спросила она. — Ну конечно, Румчик! Я и подарок приготовил. Да-да, — папа повернулся к Мадине. — Думаешь, я плохой отец? Я свою дочь больше жизни люблю! На день рождения папа пришел чисто выбритый, с коробкой — и торжественно достал зимние сапоги. — Вот, тридцать седьмого размера! — Ты их не стащил? — удивилась Мадина. — Гляди-ка, кожаные, с натуральным мехом! — Дали за работу, — с гордостью сказал папа. — Я их сразу спрятал. Он снял куртку и оказался в свежей рубашке. Румия порывисто обняла его. — Какой ты красивый, папа! Стол был готов: салатницы с оливье, соленья, вишневый компот в стеклянном графине. На улице хлопнула калитка, затем дверь веранды и, наконец, дверь в дом. Все повернули головы, ожидая, кто войдет. — Гостей не ждете? — раздался звонкий голос. — Айка! — вскочила Румия. В коридоре Айка стряхнула снег с длинного пуховика и вязаной шапки, и Румия расцеловала ее в холодные щеки. — А я думала, неужели ты пропустишь день рождения! — обнялась с ней Мадина. Абика указала на стул рядом и укоризненно покачала головой: — Қызым [101], совсем забыла про нас! Сколько уже не была? — Аби, я в этом месяце из-за буранов не приезжала! — Наша Снегурочка! — сказал папа, тряся ее за руку. — Замуж не выскочила там в городе? — Да что-то прынцы меня шугаются, — ответила Айка, и все рассмеялись. Мадина внесла дымящиеся манты на большом плоском блюде. — Хотела бешбармак сделать, Мадина айтты, жоқ [102], давай манты, — стала оправдываться абика. Румия обняла ее: — М-м-м, мои любимые. Абика потрепала ее по плечу: — Же, жаным, же! [103] Совсем похудела! И строго выговорила Мадине: — Ермеку почему последнему накладываешь? Он же мужчина! — Ох, мамка, за всеми бдит! — вывернулась Мадина и подмигнула папе. — Переживает за тебя до сих пор! А за меня — нет. — Қой! [104] — замахала руками абика. — За всех переживаю, аж сердце болит. За Румию больше всех, конечно. Алла бақ берсін! [105] — Ладно, ладно, шучу я, — Мадина встала и подняла бокал с компотом. — Румия, дорогая, с днем рождения! На следующий день Мадина ушла навестить одноклассницу, а Румия осталась с абикой, засевшей шить корпе из бархата. Когда нить кончалась, абика протягивала иголку Румие, чтобы вдеть новую. Та была задумчивой и слушала абику рассеянно. Снова думала об Ильгаме: ну почему она не оставила ему домашний адрес? Сейчас бы прислал письмо, и все стало ясно. Или не прислал, и тогда было бы еще грустнее. — Как хорошо, что ты дома, — сказала абика, прикладывая синий отрез к красному, и Румия решительно тряхнула головой, пытаясь отбросить тягостные мысли. — Я сегодня первый раз с осени не просыпалась всю ночь. А то лягу и думаю: как там Румия, не iстеп жатыр екен? [106] Вдруг кто-нибудь обижает, а мы так далеко, — она внимательно посмотрела на Румию, и та улыбнулась, чтобы ее успокоить. — Все хорошо! У меня там подруги, мы даже бешбармак на Новый год делали! — Жақсы, — абика взяла квадрат оранжевой ткани. — Этот больше подходит, да? Румия кивнула. — Мы с папой хотели, чтобы ты училась в Актобе, как Айка. Близко, домой бы чаще ездила. Но Мадина уговорила, мол, в Оренбурге лучше. Как я потом жалела! Румия рассматривала лицо с маленьким острым носом, морщинки, ставшие резче, высокий лоб. Седые волосы абика прятала под платок; сегодня надела тот, что привезла Мадина, — зеленый, с блестящими вставками люрекса. Тонкие пальцы проворно всаживали иглу в ткань и вытаскивали с другой стороны. — Мама мечтала, чтобы ты училась в Казани, — она прошептала что-то по-арабски. — Там, говорят, красиво: мечети, дворцы, большая река. — А меня всегда спрашивают, не татарка ли я. Абика улыбнулась. — Да, ты на мою маму похожа. У нее тоже были зеленые глаза и веснушки. — А кем ты себя считаешь: казашкой или татаркой? Абика намочила палец слюной, сделала узелок, отрезала нитку и снова подала иголку. — Я и казашка, я и татарка, и по-русски вот говорю. — А почему называешь себя по-татарски, абикой? Румия вдела нить подлиннее. Абика сморщила нос, просовывая иглу. — Когда ты родилась, твой папа плакал и говорил, что ты похожа на его маму, а она так и не стала аже. Ну, не знаю, может, это водка плакала. А у меня так сердце защемило. Без отца ведь ребенок полусирота, а без матери сирота, — у абики блеснули слезы, а Румия стала наматывать нитку на палец, пока он не побелел. — И я тогда сказала, пусть я буду абика. Уступила ей место. — Кому? — не поняла Румия. — Родной твоей аже. — А ты не родная? — У казахов родной считается бабушка со стороны отца. — Странно. — Ну, раньше так было: дочка в доме гость, вышла замуж — и, может быть, никогда ее не увидишь. А дети сына всегда рядом. В общем, тогда я решила так. Абика посмотрела на недоделанное корпе, оценила и вроде осталась довольна. — Папа твой добрый, просто слабый. Мужчины, они такие — с виду сильные, а трудностей не выдерживают. А женщина вытерпит все; казахи говорят, әйелдің қырық жаны бар — у женщины сорок душ. Ладно, заболталась я, давай тесто на бауырсаки поставим. Абика легко для ее возраста встала, свернула ткани, сложила в сундук, иголку с нитками убрала в резную шкатулку, и они пошли в кухню. 106. …что делает? 105. Пусть Аллах дарует счастье! 104. Перестань! 103. Ешь, душа моя, ешь! 102. …нет… 101. Дочка… 100. Органическая химия.