Учительница не ошиблась: поднялась буря. Ветки деревьев заплясали, как сумасшедшие. Меня же каждый порыв ветра переполнял восторгом. Я всегда любил бури и грозы. Если подумать, я всегда любил испытания.

И я занялся ещё одним испытанием: надписями на чемодане. «Yadatdysr», «иптивпв». А если латынь написать по-нормальному? Получится «иадатдиср» и «иптивпв». Написал все буквы на отдельных бумажках и стал их складывать в разном порядке.

Но ничего толкового у меня не получилось. Я сколько угодно мог их перекладывать, но даже намёка на слова, из которых могла бы сложиться разумная фраза, не возникло. Тогда я решил «иптивпв» написать латинскими буквами. Получилось – «iptivpv». Думал, какие слова получатся из двух загадочных слов. И у меня получилось: «Ptit sir» – единственное, что удалось выжать из латыни. «Королёк, его маленькое величество». А что, если это имеет какое-то отношение к особняку?

Я должен, должен был понять, зачем эти странные слова были написаны! Потому что сам «санаторий» был очень странный и загадочный, и я чувствовал, что в этих словах прячется ключ к загадке.

Ночью я снова слышал отчаянные вопли, но где-то вдалеке, и поэтому не слишком громкие. Опасные больные находились, очевидно, на верхнем этаже.

На следующий день в столовой не появилось никаких новых лиц. Я огорчился. Как только я услышал «она», «молодая», у меня в голове сразу закрутился фильм. Но Леонид вполне мог назвать «молодой» и семилетку – с семи лет «у них» начинали обучать воинов – и двадцатилетнюю – слишком взрослую, чтобы обратить внимание на подростка.

На следующий день – опять никого. Я не доверял и опасался шпионства Рауля, но сделал над собой усилие, подошёл к нему и спросил:

– К нам позавчера кто-то приехал?

– Кто именно, месье?

Вот это меня в нём больше всего и бесило – он придавал безмерное значение каждому слову и обязательно требовал уточнения, хотя сам прекрасно понимал, о чём идет речь. И я УТОЧНИЛ специально для него:

– Думаю, какая-то девочка.

– А, теперь я вас понял.

– Отлично. И куда она подевалась?

Я нарочно говорил как обычно говорят подростки, хотел ему досадить.

– Вновь прибывшая предпочитает оставаться у себя в комнате, месье.

«Вновь прибывшая предпочитает… месье…» Так и подмывает сказать в ответ какую-нибудь грубость!

Рауль удалился с присущим ему непоколебимым достоинством, а Андре подошёл ко мне и шепнул:

– Осторожнее с соглядатаем!

– Вы тоже думаете, что он за нами следит?

– Он ищейка, только этим и занят.

Мне стало очень интересно, и я спросил:

– А вы с чем сюда попали?

– Я и сам себя всё время об этом спрашиваю. Вообще-то уже не спрашиваю. Я здесь из-за моих родителей, – ответил Андре, горько улыбнувшись.

Мне показалось странным, что человек сам в возрасте родителей, моих уж точно, говорит о своих так, словно от них по-прежнему зависит.

– И как же это произошло?

– Поди знай! Не могу отчётливо вспомнить. Помню только, что мы играли в покер… – Тут он замолчал. – Ты никому не расскажешь, а?

– Да мне…

– Поклянись! Не хочу, чтобы мои слова дошли до притворщика Графа! Ему очень хочется обо всём разузнать! Но он не узнает НИЧЕГО!

Озадаченный, я поднял правую руку.

– Клянусь. Так что же произошло?

– Так вот, я вытащил карту… собирался показать, что у меня на руках… И не получилось!

– Да, не повезло вам! Мне тоже иногда снится: я бегу, а сам ни с места. Или опаздываю на урок и никак не могу найти свой класс.

– Мало ли, что снится! Предки добились, чего хотели. Я уверен, они подсунули мне снотворное, а потом закатали в это заведение.

– А зачем они вас сюда закатали?

– Денег своих жалко стало. Не скрою, я много играл. И много проигрывал. Иногда даже одежду, сюда, например, прибыл в одних трусах. – И в качестве доказательства Андре показал на чёрные брюки фирмы «Фанни». – А может, постарались ради моей невесты. Они её обожают, но она сказала, что выйдет за меня, только если я брошу карты. Не хочет жить и бояться каждую секунду, что окажется на улице без гроша, потому что я всё проиграл. Но ведь если бы мы поженились, я бы, может, и не играл бы больше!

А, может быть, играл. Значит, кто-то из близких отправил Андре сюда лечиться от картёжной зависимости?

Андре снова заговорил:

– Я хотел убедить её, что больше не играю, и стал специально играть в самых низкопробных притонах со всякими подонками. Там-то уж мы наверняка не могли с ней встретиться. Она слыхом не слыхала о таких местах.

– Вы говорите о своей невесте?

– Да. Она не просто невеста, она женщина моей жизни. Как же мне её не хватает! – Андре сгорбился, опустив плечи. – Хотя я знаю, я её не достоин, она слишком хороша для меня! Но представляешь? Я себе дал зарок, и это была последняя партия.

Интересно, он себе верил или всё же не очень? Я сразу вспомнил нашу тётушку, она часто давала себе зароки, собираясь бросить курить.

– А пока я здесь торчу, мой братец распоряжается денежками родителей, – с горечью проговорил Андре. – Но уж он-то пристраивает их с пользой: покупает дома, автомобили, магазины. Слушай, а может, это он подговорил родителей, чтобы они заперли меня в этой тюрьме?

– В тюрьме без решёток на окнах и с дверями, которые не запираются? – попробовал я разубедить его.

– Поверь, я знаю, о чём говорю! – ответил Андре с горьким смешком.

Он, что, тоже пробовал сбежать? Вполне возможно. Хотел повидаться со своей невестой. Но я не удивился, что попытка провалилась – Андре слабовольный, это сразу видно.

Кое-что в его словах меня больно задело. Я подумал: пока я здесь, родители целиком и полностью принадлежат малышу Томми, моему брату.

Вообще-то мысль дурацкая, мама с папой скучают без меня. Они любят меня не меньше Тома, и не важно, рядом я или в санатории.

Понятно, что Томми младше меня на семь лет, требует от них много заботы. Я же тоже о нём заботился. Особенно, когда он начал вдруг очень быстро расти и стал очень хрупким. В общем, я всегда любил нашего младшего. А потом, когда хрупким стал я, у нас как бы восстановилось равновесие.

Чёрт! А вдруг это с Томом что-то случилось? И родители мне не говорят, чтобы я выздоравливал себе спокойно?!

И у меня тоскливо защемило сердце. Хочу домой!

Я буду не я, если не найду возможности!