Накануне захвата власти нацистами немецкая столица недаром носила прозвище Берлинский Вавилон. Очень немногим городам удалось обзавестись столь же заслуженной репутацией центра сексуальных наслаждений. Париж периода так называемой Прекрасной эпохи конца XIX века – и то не факт, что может конкурировать с Берлином 1920-х в этом отношении. Проституция, самые безудержные извращения и целые сети борделей, баров и ночных клубов, рассчитанных на удовлетворение любых эротических причуд, процветали в атмосфере полнейшей свободы нравов, где витал дух декадентского разложения. Революционные потрясения, сопровождавшие крах Германской империи в конце Первой мировой войны, за которыми последовала гиперинфляция, массовая безработица и экономические неурядицы 1920-х и начала 1930-х годов, привели к глубоким социальным сдвигам, повсеместному обнищанию и феноменальной политической нестабильности. Берлин был городом крайностей.

Образ города как средоточия преступности, разврата и разложения впервые нашёл своё отражение в бескомпромиссных полотнах художников, таких как Георг Гросс, Отто Дикс и Макс Бекман, которые совместно с другими своими коллегами основали художественное течение Neue Sachlichkeit («Новая вещественность»). Созданные ими портреты общества, стоящего на краю пропасти, населены уродливыми, потасканными шлюхами и разжиревшими, самодовольными буржуа и военными, которые пользовались их услугами и эксплуатировали их. Городская атмосфера пропитана жестокостью, насилием, отчаянием и запахом тления – и само население мегаполиса, если верить этим художникам, состояло из нищих инвалидов войны, бандитов, сексуальных маньяков – убийц и вымогателей, а также капиталистов со шрамами на лицах и офицеров с моноклями, которые, подобно воронам-стервятникам, питались духом падали.

Георг Гросс – автор наиболее ярких сатирических полотен, посвящённых Берлину 1920-х годов, – смог передать разлагающуюся атмосферу города ещё и словами. В своей опубликованной в 1946 году автобиографии «Маленькое "да" и большое "нет"» (A Little Yes and a Big No) он вспоминал:

Вот уж действительно – распалась связь времен, сумасшедшая эпоха. Казалось, любые моральные ограничения испарились. Потоки порока, порнографии и проституции захлестнули всю страну… Город был тёмным, холодным и кишел слухами. Улицы представляли собой дикие лощины, по которым бродили убийцы… их атрибутом – и смертельным оружием – был металлический прут или отломанная ножка от стула.

Этот облик Берлина, излучающего зловещее обаяние и в то же время перверсивного и опасного, впервые был популяризирован в 1930 году в «Голубом ангеле» – одном из первых звуковых фильмов, снятых на киностудиях берлинского Бабельсберга. Режиссёром выступил блестящий австрийский кинематографист Джозеф фон Штернберг, взявший за основу сценария один из романов Генриха Манна. Эмиль Яннингс снялся в главной роли почтенного школьного учителя, который постепенно теряет человеческий облик и в итоге гибнет из-за своей страсти к Лоле, знойной певичке из кабаре. Роль Лолы сыграла малоизвестная на тот момент актриса по имени Марлен Дитрих. Её соблазнительная поза, когда она, в чёрных чулках и цилиндре, откинувшись назад, исполняла свой фирменный номер «Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt», кажется идеальным воплощением яркой и чувственной эротики города. Именно эта роль положила начало её звёздной международной карьере.

Изображённый в фильме ночной клуб был срисован с реального берлинского кабаре-клуба «Гнездо аиста», где желающие могли доплатить за место прямо на эстраде, чтобы поглазеть на певиц с близкого расстояния. Клуб принадлежал к числу тех нескольких десятков подобного рода заведений с эротическим уклоном – от изысканных ночных ресторанов до грязных стриптиз-баров, – которые обслуживали широкий спектр сексуальных предпочтений посетителей, в том числе любителей садомазо. Клубы, бары и кафе носили такие названия, как «Небеса и Ад», «Уютный уголок» и «Дориан Грей». Образ Берлина, балансирующего на краю пропасти и стремящегося забыться в эротической одержимости, нашёл яркое отражение в знаменитых берлинских историях британского писателя-эмигранта Кристофера Ишервуда. Позднее появилась его популярная, и гораздо более элегантная и прилизанная, версия – мюзикл, по которому сняли кинофильм «Кабаре».

Пропитанная шиком атмосфера ночного клуба, изображённая в фильме (в основу легли истории, которые «герр Иссиву», словно кинокамерой, зафиксировал своим ироничным и полунасмешливым глазом), была несколько оторвана от омерзительной реальности городского секса на продажу. Берлин был кишащим людьми мегаполисом, местом, где даже некогда респектабельные буржуазные дамы и юные девушки были вынуждены торговать своим телом, спасаясь от нищеты, вызванной экономическим крахом 1923 года и сопровождавшей его гиперинфляцией. Это было кошмарное время, когда десятки типографий по всей Германии круглосуточно печатали банкноты, терявшие свою стоимость ещё до того, как на них высыхала краска, когда рабочие увозили полученную зарплату в тележках на колёсах, а цена чашки кофе в кафе могла утроиться за то время, пока вы её пили. Инфляция поглотила сбережения немецкого среднего класса, а вместе с ними и моральные ценности стабильного общества, каким оно было до Первой мировой войны.

В своём очерке «Берлин превращается в шлюху» (Berlin is Becoming a Whore) писатель Томас Верлинг запечатлел отчаяние эпохи, развратившей нравы некогда процветающего среднего класса и лишившей его последних накоплений.

Профессор университета зарабатывает меньше, чем кондуктор трамвая, но дочь учёного привыкла носить шёлковые чулки. И не случайно, что знаменитая обнажённая танцовщица Келли де Райдт – жена бывшего прусского офицера. Тысячи буржуазных семей, если они хотят жить честно на свои доходы, теперь вынуждены переезжать из своих шестикомнатных квартир и переходить на вегетарианскую диету. Это обнищание буржуазии неизбежно ведёт к тому, что женщины, привыкшие к роскоши, подаются в шлюхи… Обедневшая дворянка становится барменшей, отставной морской офицер снимает фильмы, дочь провинциального судьи не может рассчитывать на то, что отец подарит ей тёплую одежду на зиму.

Фраза Верлинга «отставной морской офицер снимает фильмы» нечаянным образом оказалась пророческой. Один из таких морских офицеров, Рейнхард Гейдрих, с позором списанный на берег в самый разгар Великой депрессии, возможно, и не снимал фильмов, но зато начал новую карьеру в качестве шефа разведслужбы гиммлеровских СС – должность, в которой он станет не только инициатором холокоста, но и архитектором разветвлённой системы террора, репрессий и слежки, подобно смирительной рубашке окутавшей всю Германию и бо́льшую часть завоёванной нацистами Европы.

Инфляция первой половины 1923 года, разгоняемая огромными репарациями, которые Германия была вынуждена платить по глубоко ненавистному немцам Версальскому договору в качестве компенсации за разрушения, нанесённые её агрессией за годы войны, среди прочего привлекала в город на Шпрее множество иностранцев – таких как Ишервуд, – стремившихся вкусить тамошних сомнительных наслаждений. По приезде они обнаруживали, что их деньги в твёрдой иностранной валюте стоят гораздо больше, чем у них на родине. Некоторые были шокированы масштабами откровенной проституции на улицах столицы, где девочки-малолетки отбивали клиентов у своих старших сестёр. Приехав в Берлин на съёмки «Голубого ангела», Джозеф фон Штернберг увидел школьниц, «щеголяющих косичками и учебниками, выставляющих себя напоказ, чтобы завлечь тех, кто со сжатыми челюстями и кулаками спешил им навстречу». Американская киносценаристка Анита Лус, автор книги «Джентльмены предпочитают блондинок»[1], поражалась двусмысленной атмосфере трансвестизма и гендерной неопределённости, которую она обнаружила, прибыв в Берлин из Голливуда.

Конрад Фейдт – фигура, олицетворяющая собой постепенный сдвиг в немецкой культуре: от репрессивной Вильгельмовской империи к либерализму Веймарской республики. Звезда классического экспрессионистского фильма эпохи «Кабинет доктора Калигари», вышедшего на экраны в 1920 году, пансексуал Фейдт, несмотря на свою склонность к кроссдрессинговым практикам, был трижды женат. Подобно Марлен Дитрих и писателям Генриху и Томасу Маннам, он был одним из сотен мастеров немецкой культуры, вынужденных отправиться в эмиграцию после прихода нацистов к власти. Одна из его самых ранних ролей в кино, ставшая плодом совместной работы с доктором Магнусом Хиршфельдом, пионером сексуального раскрепощения веймарской эпохи, была в фильме 1919 года Anders als die Andern («Не такой, как все»). В этой кинокартине Фейдт сыграл склонного к суициду пациента доктора Хиршфельда, который финансировал съёмки и участвовал в написании сценария фильма, а также сыграл самого себя в роли сочувствующего психиатра.

Хиршфельд был борцом за всемирное «сексуальное освобождение», который с конца XIX века призывал к реформе репрессивного немецкого законодательства в части, касающейся сексуальности. За такого рода взгляды его дважды чуть не до смерти избивали погромщики-антисемиты. Хиршфельду удалось заручиться поддержкой влиятельной Социал-демократической партии (СДПГ) в сборе подписей за отмену 175-й статьи Уголовного кодекса Германии, запрещавшей гомосексуальные контакты между мужчинами, однако при голосовании в рейхстаге проект поправок был отклонён.

В 1919 году, после окончания Первой мировой войны и падения монархии, Хиршфельд основал свой Institut für Sexualwissenschaft (Институт сексологии) – первый в мире сексологический центр такого типа. Он разместился в большом комплексе зданий с примерно 65 помещениями, из которых открывался вид на парк Тиргартен в центре Берлина. Физическое и психиатрическое лечение пациентов, страдавших сексуальными расстройствами, институт сочетал с исследованиями в соответствующей области. Здесь имелась большая библиотека, включавшая, помимо сугубо научных работ по сексологии, самую большую в Европе коллекцию порнографической и эротической литературы, а также музей сексуальности. За десятилетие работы института за его услугами обращались ежегодно до 20 000 человек – от любопытных знаменитостей до людей, обеспокоенных проблемами в сфере секса и просто доведённых до отчаяния. Посетители также могли арендовать комнаты для долговременного пребывания. Одним из тех, кто воспользовался этой возможностью в 1929 году, во время одной из своих первых поездок в Берлин, был Кристофер Ишервуд.

В то время Ишервуд стыдился собственной гомосексуальности и был склонен воспринимать ту серьёзность, с которой Хиршфельд и его коллеги относились к этой теме, сквозь призму неуклюжего английского юмора. Друг Хиршфельда Карл Гизе и один из друзей, который свёл его с институтом, показали Ишервуду его новый дом, о чём тот вспоминал в своей вышедшей в 1977 году автобиографии «Кристофер и ему подобные» (Christopher and His Kind).

По мнению ещё одного гостя города, австрийского писателя Стефана Цвейга, существовала прямая связь между отказом от прежних строгих моральных норм, запрещавших добрачный секс, и бумом коммерциализированного секса.

Менялись всякие представления о ценностях – и не только материальных… Берлин превратился в сущий Вавилон. Бары, увеселительные заведения и распивочные росли как грибы. Рим Светония – и тот не знал таких оргий, как берлинские балы. Всё это безумие, будучи следствием крушения всех ценностей, охватило как раз буржуазные, до тех пор непоколебимо устойчивые круги… Но самым отвратительным в этой натужной эротомании была её ужасающая неестественность. В основе своей германская вакханалия, разразившаяся с инфляцией, была лишь слепым подражанием… Вся уставшая от войны нация тоскует, собственно, лишь по порядку…

Это бессознательное стремление нации к «порядку» будет реализовано довольно скоро.

Невозможно точно подсчитать количество людей, занимавшихся проституцией в Берлине в период между падением кайзера в ноябре 1918 года и назначением Адольфа Гитлера рейхсканцлером в январе 1933 года. По самой приблизительной оценке, около 120 000 девушек и женщин и примерно 35 000 юношей и мужчин профессионально торговали собственным телом в городе, население которого составляло чуть более четырёх миллионов человек. Учитывая размытую грань между «любителями», которые не прочь были пополнить свой бюджет несколькими лишними марками, и профессиональными секс-работниками, фактическое количество занятых в этой сфере людей почти наверняка было намного выше.

Законы, регламентирующие проституцию в Веймарской республике, были введены при кайзере Вильгельме II в стремлении урегулировать коммерческий секс и ограничить его строго определёнными местами. Практика, известная как Kasernierung (перевод на казарменное размещение), заключалась в том, чтобы отделить проституток от «респектабельной» массы населения и запереть их в похожих на казармы борделях, размещавшихся главным образом в бедных промышленных кварталах восточной части города. Полиция выделяла для таких борделей определённые улицы, а территории, где проститутки могли свободно встречаться и общаться со своими клиентами, ещё со Средних веков отмечались прочерченными на земле линиями – по-немецки Striche. Отсюда происходят популярные жаргонные словечки, обозначавшие тех, кто оказывает сексуальные услуги: Strichmädchen и Strichjunge (второй термин относится к проституткам-мужчинам). Заняться проституцией, выражаясь народным языком, звучало как auf den Strich gehen – «пойти на панель».

В 1914 году, когда разразилась Первая мировая война, в берлинской полиции было официально зарегистрировано всего 4000 проституток. Эти профессионалки в обязательном порядке проходили ежемесячные медицинские осмотры у восьми городских врачей, специально выделенных для этой цели. После войны проституткам по-прежнему строго запрещалось завлекать потенциальных клиентов словами, и они были вынуждены сигнализировать о предоставляемых ими специфических услугах другими способами, такими как особая цветовая кодировка одежды, обуви и сапог. Например, клиентам, испытывающим интерес к флагелляции или другим разновидностям БДСМ, достаточно было взглянуть на обувь Stiefelhuren («шлюх в сапогах»): все знали, что если сапоги зелёные, то можно рассчитывать на сеанс рабства и унижения с грязной разрядкой в финале. Если же сапоги были красными или бордовыми, это предвещало вечер дисциплинарных мер с применением плетей или розог.

Излюбленным местом, где «домины» подхватывали клиентов, был район к западу от Виттенбергплац, в юго-западной части Берлина. Здесь, с разницей в восемь лет, писатели Клаус Манн (сын писателя Томаса Манна) и Курт Морек (псевдоним писателя и берлинца Конрада Хеммерлинга) в одном и том же месте столкнулись с двумя представительницами этого вида. В 1924 году, в разгар веймарской гиперинфляции, Манн встретил

…свирепых амазонок, вышагивающих в высоких сапогах из зелёной глянцевой кожи. Одна из них размахивала гибкой тростью и злобно покосилась на меня, когда я проходил мимо. «Добрый вечер, мадам», – произнёс я. В ответ она прошептала мне на ухо: «Хочешь стать моим рабом? С тебя шесть миллиардов и сигарета. Считай, даром. Пойдём, дорогуша!»

В 1932 году Морек, автор путеводителей по подпольному миру берлинского секса, пережил похожий опыт, столкнувшись с отрядом рослых шестифутовых «девиц в сапогах», которые блеском своих алых и чёрных одежд напоминали наездниц XIX века. Щёлкнув хлыстом, самая высокая из них угрожающе проревела: «Кто будет моим рабом сегодня вечером?» Публичные дома и проститутки, специализирующиеся на садомазохизме, имелись не только в Берлине. В 1927 году джентльмен из англо-американского высшего общества, автор дневниковых заметок и депутат парламента от консерваторов Генри Чипс Ченнон приехал в Кёльн и насчитал только на одной улице двадцать четыре борделя. В одном из них Ченнон сам попробовал порку, позволив мускулистой блондинке высечь себя розгой.

В годы Веймарской республики проституция влияла и на женскую моду: кричащая расцветка, которую использовали проститутки, широко распространилась среди женщин, желавших выглядеть стильно. Например, популярные короткие стрижки типа каре или Bubikopf («мальчиковая»), прежде являвшиеся отличительной чертой скорее уличных путан, стали излюбленной причёской флэпперов – модных молодых девиц начала 1920-х годов.

Веймарская республика, осознанно поставив перед собой цель избавиться от культурных ограничений вильгельмовской Германии, предприняла ряд шагов, направленных на либерализацию законов, регламентирующих проституцию. В марте 1924 года рейхстаг – германский парламент, заседавший в Берлине, – призвал правительство рейха закрыть все имеющиеся в стране публичные дома с государственной лицензией и отменить принудительный порядок Kasernierung. Проститутки больше не обязаны были находиться в казармах под бдительным надзором домовладельцев и получали право жить и работать среди обычных граждан. Одним из последствий этой либерализации стало то, что секс-работницам, не успевшим обзавестись собственным жильём (и не желавшим пытать счастья с клиентами на улицах), приходилось искать съёмную квартиру или комнату (как правило, по завышенной цене) в частном порядке.

В Берлине существовало самое общее разделение на чуть более обеспеченных девушек по вызову, которые работали «внутри», на своей собственной территории, и менее преуспевающих уличных путан, работавших «снаружи». Последние получили прозвище Bordsteinschwalben («бордюрные ласточки»). Помимо этих базовых различий имелось множество более мелких категорий, в которых нашла своё отражение сама структура города – со всем его многообразием мыслимых пороков и способов их удовлетворения. Grashüpferinnen («кузнечики») – так назывались женщины, которые обслуживали клиентов прямо на траве в укромных уголках берлинского Тиргартена (огромного центрального парка города) или в тенистых закутках на просторной площади Бюловплатц. Die Halbseidenen («носящие вещи из полушёлковых тканей») – непрофессионалки без регистрации, о которых ходили слухи, будто днём они трудятся на своей основной работе, например секретаршами или продавщицами, а вечерами, в свободное время, подрабатывают на стороне. По приблизительным оценкам, число таких «полушёлковых» в Берлине составляло от 40 000 до 55 000, что делало их самой многочисленной подгруппой секс-работниц города.

К 1930 году количество официально зарегистрированных Kontrollmädchen («находящихся под контролем девушек») выросло более чем вдвое: с довоенных 4000 до 8750. Как и их сёстры довоенного периода, они должны были регулярно отмечаться в отделе защиты нравов берлинской криминальной полиции (крипо) и проходить проверку на наличие венерических заболеваний в органах здравоохранения. Некоторые районы города особенно выделялись как рассадники проституции, и самым явным и знаменитым из них был «Алекс» – территория вокруг Александерплац, просторной площади в восточной, пролетарской части города, где располагалась штаб-квартира Коммунистической партии Германии (КПГ), а также центральное управление берлинской полиции. На «Алексе» находилось целых 320 борделей всех видов, начиная от штучных элегантных заведений типа салона Китти и заканчивая десятками дешёвых притонов, предлагавших грязные комнаты с почасовой оплатой тем, кто подцепил клиента на улице.

Беременные проститутки и девушки, толпившиеся под фонарями на Мюнцштрассе в ожидании «кавалеров», получили прозвище Münzis[2], а девочек-подростков с мальчишескими короткими стрижками, занимавшихся той же профессией, называли Nutten[3]. Женщины с уродствами, увечьями или просто отталкивающей внешности, иногда с горбом или без ноги, были известны как Steinhuren («каменные шлюхи») или Murmeltiere («сурки»). Одних только мадам, специализировавшихся на доминировании и обычно носивших меха и лакированные кожаные сапоги до колен, в 1930 году официально насчитывалось 850. Так называемые «девочки с Тауэнциенштрассе» получили прозвище в честь ещё одной известной берлинской улицы и часто работали в паре мать – дочь.

На ступеньку выше по социальной лестнице секса, между уличными проститутками и женщинами «с апартаментами», работавшими в публичных домах или на частных квартирах, стояли так называемые «хонтэс» (уничижительный термин, взятый из языка идиш и обозначавший польских евреек, работавших на дому). «Дамами полусвета» или «манекенами» называли женщин а-ля Бель-де-жур[4], которые происходили из богатых семей и, оказавшись в стеснённом положении, желали заработать проституцией дополнительные карманные деньги. Советский журналист Илья Эренбург, побывавший проездом в обнищавшем Берлине вскоре после Первой мировой войны, описал в мемуарах «Люди, годы, жизнь» свою встречу с одной такой семьёй:

Мы ехали в метро… и наконец оказались в добропорядочной квартире. На стенах висели портреты домочадцев в офицерской форме и картина, изображавшая закат солнца. Нам дали шампанское – лимонад с примесью спирта. Потом пришли две дочки хозяина, голые, и начали танцевать. Одна из них разговорилась… оказалось, ей нравятся романы Достоевского. Мать с надеждой поглядывала на иностранных гостей: может быть, они соблазнятся её дочками и заплатят – разумеется, в долларах…[5]

Словом Fohsen назывались секс-работницы, которые старались держаться подальше от улиц и рекламировали свои услуги в качестве «массажисток» в местных газетах и журналах. Fremdspracheninstitute были БДСМ-борделями, маскирующимися под институты иностранных языков, чьи сотрудницы, прозванные «скаковыми лошадками», соглашались терпеть порку и побои от клиентов. Ещё одна разновидность путан, занятых обслуживанием садистских наклонностей своих клиентов, называлась Minetten[6]. Эти молодые женщины были готовы предаваться играм в связывание или удовлетворять фантазии, связанные с переодеванием в мужскую одежду.

Tischfrauen («дамы за столиком») были утончёнными куртизанками, которые часто появлялись в элитных ночных клубах на Курфюрстендамм в западной части города. В этой категории клиенты могли выбрать «внешний вид», характерный для определённых стран. Девушки, как правило потрясающе красивые, владевшие несколькими языками и хорошо образованные, по выбору заказчика одевались как испанские аристократки, элегантные скандинавские блондинки или экзотические русские красавицы. Клиенты с особыми запросами готовы были выкладывать непомерно высокую сумму за удовольствие посидеть за столиком в компании таких дам, где им подавали дорогое шампанское, после чего они удалялись в отдельный кабинет для более интимного общения.

В 1930 году Вилли Прёгер – писатель, исследовавший социальное дно Берлина, – рассказывал об «ужасающих условиях», обнаруженных им в грязных ночлежках, где проститутки и их клиенты снимали комнаты с почасовой оплатой. Он провёл для своих читателей экскурсию по злачным местам, начиная от жалких притонов вокруг вокзала Шлезишер-Банхоф и Александерплац и заканчивая роскошными заведениями около Фридрихштрассе и на бульваре Курфюрстендамм. В его репортаже содержался настоятельный призыв к властям усилить просветительские меры и повысить осведомлённость общества о тяжёлой ситуации в дешёвых борделях, которые «просто обречены стать рассадниками заболеваний, передающихся половым путём».

Прёгер особо подчёркивал, что проститутки чётко разделяются на две группы. «Высококлассная дама», писал он, могла позволить себе обслуживать всего двух клиентов в день в отеле для свиданий и при этом вести довольно сносную жизнь. Но «дешёвая шлюшка», чтобы поддерживать минимальный уровень существования, должна была за день удовлетворить не менее шести мужчин. Проститутка, находившаяся на таком низком уровне, зарабатывала на одном клиенте от 2 до 3 рейхсмарок (примерно 10 евро по сегодняшнему курсу). В гостиницах для свиданий и даже в частных апартаментах, обнаружил Прёгер, простыни и полотенца после очередного использования редко менялись, что неизбежно приводило к широкому распространению ЗППП и таких болезней, как сифилис, гонорея и туберкулёз. Хотя такие секс-отели официально находились вне закона, полиция и органы здравоохранения не имели полномочий закрывать их, а налоговые органы относились к ним так, как будто это были вполне легальные заведения. Старший криминальный инспектор Кунце – высокопоставленный чиновник, работавший в Главном управлении берлинской полиции на Александерплац, – сказал Прёгеру в интервью: «Если мы закроем одно из этих помещений для спаривания, где-нибудь ещё моментально откроются три новых».