На Мосту влюбленных включилась подсветка. Дремавший Хранитель приоткрыл один глаз. Кости ломило сильнее обычного. Достался же ему мост – у всех обычные, у него одного проклятый. А все бабка виновата. Не рухнул бы деревянный, так поставили бы его за каким путним следить. Жил бы припеваючи, как все бродники. А теперь мучайся.

Поначалу-то все хорошо было. Папаша завидовал: дескать, за пешеходным присматривать – раз плюнуть. Бегают людишки туда-сюда – делов-то. И бабка довольная была. Как придет тайком повидаться, все приговаривает – ну, Хранька, свезло тебе, шо я старый профукала.

Вот и он думал, что свезло, пока хиреть не начал. А с чего хиреть, никому невдомек. Решили – придуривается. А Бродька и вовсе постановил, что братец с жиру бесится от скуки. И только когда правая нога отстегиваться начала, все скумекали, что неспроста его кукожит. Так чуть и не помер, да вовремя средство от хвори нашел. И то случайно вышло, а то поминай как звали.

Мигрень жуткая была, как вспомнишь – скулы сводит. Лежал на мосту, сил не было вниз спуститься. А эти туда-сюда, туда-сюда – в глазах без того мельтешит, а тут и вовсе беда. И двое еще как давай зудеть. Она – пампушка в голубом сарафане, зад под легкой тканью так и колышется, он – жердь в льняном костюме и шляпе.

И вот она зудит да зудит – ты когда ремонт на кухне сделаешь, обои отходят, ламинат исцарапан, все люди как люди, а мне подружек стыдно пригласить, к Зойке мы каждую субботу ходим, у Таньки на даче посиделки, а я как бездомная – ни на чай, ни на кофе. Ни на коньячок, поддакнула жердь, коньячок-то вы хорошо хлещете. Ни на коньячок, топнула пухлой ножкой пампушка. А что – коньячок нам для тонуса нужен! И вообще, кричит, нечего меня упрекать! Да я не упрекаю, забекала жердь. Упрекаешь, еще пуще разозлилась пампушка. Щеки надулись, глаза круглые, и как выпалит – надо было за Сашку Сапожникова выходить, всю жизнь бы как сыр в масле каталась!

Тут у Хранителя в висках застучало, перед глазами мушки. Калачиком свернулся, сил нет идти. Ну, запнется кто – нос расклюкает, нечего шастать, сами виноваты.

А жердь нет чтобы уступить, так давай визжать. По-бабьи так, и слюни в разные стороны. И пампушка завелась пуще прежнего: он ей слово, она ему десять. Там и про ремонт уже забыли, и про счастливого Сашку Сапожникова – это жердь так ляпнула, что Сашка счастливый. В качестве обвинений полетела кошачья шерсть – развела кошек, возмущалась жердь, на работу стыдно ходить – все брюки уделаны! Пампушка парировала, что она десять лет в однушке с его матерью терпела, а теперь хочет жить как душа пожелает, а был бы мужиком, а не мямлей, ей бы не пришлось в свои лучшие годы ютиться по углам.

А потом в бой пошли жирные борщи, которые жердь, оказывается, терпеть не может. Десять лет мог терпеть, взвизгнула пампушка, а теперь, видите ли, нет! Следом – платья с распродажи. А хочется, Боря, хочется, заревев, кричала пампушка, из новой коллекции, как у Таньки с Зойкой.

Тут Хранителю в голову так ударило, ноги поджал, мычит. Да Руська его спасла. Ну, тогда он того не знал, позже выяснил.

Надоело Русалке в мутной воде кувыркаться, она голубицей белой обернулась и полетела к нему – опять мозги тюкать, что ей бы хлопца молодого, свеже утопшего. Этих увидала и решила порезвиться. Как шмякнула пометом на бежевую шляпу жерди! Тут и началось.

Ой, Боречка, визжит пампушка, шляпу твою парадную изгваздало. Из сумочки платок вытащила и давай оттирать усердно, где не получается – плюнет. Жердь вся скуксилась, а пампушка ему – да я дома вычищу, ты не переживай, у меня порошок специальный есть, а не выйдет, так новую купим. Тебе, Боречка, давно пора новую.

Тут жердь в себя пришла: нет-нет, Олечка, давай лучше тебе платьице – из новой коллекции. С цветочками давай, Олечка, тебе с цветочками так хорошо. Помнишь, ты на первое свидание в цветастом пришла? Я как глянул – сразу голову потерял, понял – женюсь! Сразу же, Олечка, понял, ты ведь такая красавица!

Пампушка зарделась, заулыбалась. А давай, Боречка, отвечает она, и шляпу, и платьице, а потом – в театр красивые заявимся! Он радостно закивал. Пампушка под руку свою жердь прихватила, и пошли дружно, меню на ужин обсуждали. Она говорит – я бы лосося сегодня, Боречка, поела, с лимончиком, а он ей – а может, минтайчика с лучком, Олечка, минтайчик подешевле выйдет.

А у Хранителя как рукой хворь сняло. Сел, отдышался, но тогда ничего не понял. Пока опять приступ не повторился: пришли двое, ругаются из-за носков разбросанных, Руська снова обгадила их, и ему полегчало. Он бабке рассказал, а та запричитала – ой, Хранька, кажись, беда. И велела Лисе доложить. Он сначала отмахивался, да совету последовал. Лиса с Бобром консилиум устроили, кучу талмудов ученых перелопатили и поняли, что с ним.

Лиса тогда к нему девицей рыжей явилась. Юлила, юлила, да призналась – дескать, непредвиденные обстоятельства. Помнишь, говорит, молодожены повадились на твой мост замки вешать и ключи в воду бросать? А как не помнить – удумали дурь: в знак вечного союза. А мост пожалели? Тысячи замков, тонны железа! Возмущался тогда Хранитель сильно, да толку. Пока власти все их не срезали и не запретили впредь так поступать, покою не было. Ходи проверяй, кабы не рухнул, втихаря срывай самые неприметные.

Девица и призналась. Катастрофа, говорит, произошла. Тебя как хранителя отдаленные последствия настигли. Если те, кто замок вешал и клятву на мосту дал, разругаются на нем, то у хранителя сил убавляется, хворь скручивает. Выход, говорит, один: мирить их, а то зачахнешь.

Он сначала отмахнулся, не шибко в эту ерунду поверил – всякой магии предел есть! И что значит мирить – он на бабские дела не подписывался. Но когда в очередной раз туго стало, Руську кликнул, чтобы голубицей обернулась. Обычно всегда срабатывало – дерьмо как никак сближает.

Вот так и живет теперь. А если это не помогает, тогда в ход идут золотые котята. Прикинутся обычными, резвятся, тут и не до ругани – всем страсть как надо их спасти. Но для этого для начала изловчиться и поймать. Пока пытаются, так и мирятся. Но к осени все равно сил уже нет, Леший их дери.