Маленькое открытие последних дней обрадовало меня больше, чем двенадцать статей Ашафенбурга. Один филолог, Абель, опубликовал в 1884 году статью под названием «Противоположный смысл в древних словах», в которой утверждалось, ни больше ни меньше, что во многих языках – древнеегипетском санскрите, арабском, а также в латинском – противоположности обозначаются одним и тем же словом. Вы без труда догадаетесь, какая часть наших наблюдений над бессознательным находит в этом подтверждение. Давно я не чувствовал себя таким триумфатором.

Что такое Unheimliche?

Сердце подсказывает: это то, что пугает, страшит, тревожит.

Язык уверяет: незнакомое.

Всё так, но этим дело не ограничивается. Дело в том, что ни то ни другое определение не обратимо. Да, Unheimliche страшит и кажется незнакомым. Но не всё страшное, как и не всё, чего мы не знаем или к чему не привыкли, – unheimlich. Какой именно страх характеризует Unheimliche? Какое именно незнакомое за ним скрывается? Или, если связать то и другое, язык и аффект, воедино: какое именно не-знакомое, не-известное вызывает именно тот страх, что зовется жутким?

Фрейд, как мы знаем, гениально отвечает на этот вопрос, выворачивая дело наизнанку чудесными средствами языка – немецкого, который в некотором смысле отождествляет heimlich и его кажущийся антоним unheimlich. Что утверждает психоаналитик? Ну как же: что, хотя филологически корректно читать, раскладывая слово на части, Unheimliche как Un-heimliche, не-знакомое, приставка не– вовсе не отсылает к некоему изначальному различию между двумя противоположными сущностями, всегда уже противоположными, а является следствием бессознательного психического процесса вытеснения или преодоления, который меняет черты знакомого, когда оно вдруг всплывает, на противоположные [22]. Unheimliche – не что-то, отличное от знакомого по существу, в некоем вневременном, объективном и застывшем смысле. Это что-то, прежде, когда-то знакомое, но вытесненное, преодоленное и возвращающееся к нам незнакомым. Иначе говоря, Unheimliche – действительно незнакомое, но вовсе не потому, что оно нам вообще не знакомо, а потому, что оно нам уже не знакомо. Вот первая находка Фрейда: «Жуткое – это та разновидность пугающего, которая восходит к давно известному, знакомому» [23]. Что же это? «Скрытое-родное (Heimlich-Heimisch), подвергшееся вытеснению и вернувшееся из него» [24].

Но слова говорят и еще кое-что. Как скрытое знакомое, Unheimliche в другом отношении оказывается разновидностью heimlich. Ссылаясь на «Словарь немецкого языка» (1860) Даниэля Зандерса, Фрейд указывает на то, что второе значение слова heimlich, то есть «знакомое», – это «спрятанное, скрытое», и что с этой точки зрения unheimlich и heimlich связывает не оппозиция, а, скорее, деривация [25]. Так что же такое Unheimliche? Это знакомое, которое было спрятано, скрыто, но возникает перед нами вновь. Об этом говорил уже Шеллинг, и Фрейд подхватывает его мысль: «Жуткое – это всё, что должно было остаться тайным, скрытым, но обнаружилось» [26].

Теперь становится понятным внутреннее противоречие исходного предположения, будто «нечто пугает именно потому, что оно не известно и не знакомо» [27]. Unheimlich не просто было знакомым, оно страшит именнопотому, что было знакомым. Жуткое страшит нас в жизни не чем иным, как возвратом вытесненного, то есть, в широком смысле, бывшего когда-то знакомым. Так происходит, говорит Фрейд, при виде того, что «напоминает о вытесненных импульсах желаний и преодоленных способах мышления индивидуального прошлого и доисторических времен народов» [28]. Анимизм, магия, колдовство, оккультные силы, всемогущие мысли, возвращение мертвых, непреднамеренное повторение, комплекс кастрации? Да, всё это страшит, но к тому же и превращает страх в жуть. Словно по волшебству «родное», которое, будучи вытесненным, не должно больше существовать, вдруг возникает вновь, стучится в дверь, одним махом отбрасывая нас в архаичную тьму нашей психики. Что тогда происходит? Всплывает некая реальность, воскрешающая, чтобы проверить их на подлинность, давние, незапамятные глубины наших убеждений. Фрейд подытоживает, привлекая к делу детские фантазии: «Жуткое переживание возникает, когда вытесненные инфантильные комплексы вновь оживают под воздействием некоего впечатления или когда снова кажутся подтвержденными преодоленные примитивные убеждения» [29]. Значит, это было… Значит, это правда…

Эрнест Ренан приводит в книге «Аверроэс и аверроизм» поразительное замечание из манускрипта Бенвенуто д’Имолы, итальянского философа XIV века, одного из первых комментаторов «Божественной комедии» Данте. Излагая аверроистскую теорию разума, Бенвенуто считает нужным уточнить не только что она ложна, как и все теории Аверроэса, но и что об этом предупреждает само имя автора:

Averoys, cioè Senza Verità. [30]

Аверроэс – это A-verum, то есть человек Без Истины, как говорит его имя.

Конечно, средневековая этимология склонна к фантазиям. Но она подталкивает к lapsus calami [31]*, который обращает ее против антиаверроизма и в известном смысле оправдывает нашу параллель с Unheimliche Фрейда.

Ведь и антиаверроизм – это анти-(а)верроизм, то есть anti-verità, анти-истина.