– Ну-ка, не рыпайся, сука, – сказала Бетти. – Я знаю, какая ты изворотливая. Я хорошо представляю, чем ты занималась после того, как уехала отсюда. И до того, как уехала.

Анна пыталась ухватиться за одну из мыслей, кружившихся у нее в голове. Но ни одна из них ничего не объясняла.

– Простите, – сказала она наконец, – что все это…

– Простить тебя? – сказала Бетти. – Простить и забыть? Ну еще бы. Ты так легко не отделаешься.

– Я вызываю копов, – сказала Сильвия. – Ты тут оставайся.

– Нет, не уходи, – сказала Бетти. – А то я, чего доброго, пристрелю ее.

Анна смутно подумала, что это можно считать полезной информацией. Из них двоих Бетти более злобная и решительная, но она себя сдерживает. Тогда как Сильвия хочет уладить дело, в чем бы оно ни заключалось, по возможности бескровно.

– За что вы меня пристрелите? – спросила Анна. – Я же только привезла вам книги! Вы показывали мне свой дом.

– Твой дом, Дианна Паркер. В котором ты выросла. Где убила мать с отцом, уж не знаю как, когда была еще подростком. Проблема с угарным газом, так было установлено, но я-то знаю, что это твоих рук дело. Они умерли, но ты тоже была здесь и не пострадала. Еще бы. Ты их ненавидела.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – настаивала Анна, пусть и не слишком уверенно. – Я не… тот человек.

– И свою девочку. Ты точно ее прикончила. Везешь ее в колледж, на год раньше, такая она умница, и ни одна из вас не возвращается домой? Мы только слышим, что был несчастный случай и Дианна исчезла. Грустная история, да? Но потом я поняла, что ты укокошила эту девочку. Я это в книге прочитала.

– В двух книгах, – сказала Сильвия вполголоса.

– Какую девочку? – выдавила Анна.

– Какую девочку? Дочку твою. Розу. Не помнишь? Последний раз ее видели на лугу в Западном Ратленде, со школьными подругами, накануне того дня, когда она уехала в колледж. И с тех пор от нее ни слова, не считая подписи, когда она продала нам этот дом. Да только это не она поставила подпись в Джорджии на нашем договоре, так ведь? Или куда ты там уехала, не знаю, по каким делам и под каким именем. Это была не она. Это все время была ты.

Анна покачала головой. Она начала приходить к выводу, что веских аргументов у нее нет. По крайней мере, такого, к которому она могла бы обратиться, не сходя с места.

– И Патрика тоже. Ты ведь помнишь Патрика, полагаю?

Холодная рука возникла из простыней и зажала ей рот, не давая дышать. Как и много лет назад, в этой самой комнате.

– Мой брат никогда не ездил, не пристегнувшись. Что ты сделала? Отстегнула его перед тем, как въехать в дерево?

Мой брат.

Впервые за последнее время она была ошарашена, и само это слово завертелось у нее в голове, безудержное и неудержимое, словно в нее метнули чугунную чушку, крепко шарахнули, или, лучше сказать, оглоушили, словно ударили веслом по голове. Оба эти слова – «ошарашили» и «оглоушили» – завертелись перед ней, как большие извивающиеся рыбы, сплошь мускулы и зубы, и она тщетно пыталась ухватить их.

Наконец, она заставила себя произнести шаблонное:

– Что вы сказали?

– Ты слышала. Мой брат. Никогда. Не ездил в машине. Не пристегнувшись. Никто из нас не ездил. Так умер наш дядя. Мамин брат.

Но это только больше запутало ее – брат на брате и братом погоняет. О ком вообще шла речь? Бетти стиснула пистолет обеими руками, словно сама себе не доверяла.

На этот раз Анна смогла только выдохнуть:

– Нет.

– Да. Это ты устроила аварию. Чтобы он врезался в дерево. Ты пыталась убить его. Может, ты пыталась убить вас двоих. Но это не оправдание.

Не оправдание. Хотя тут была некоторая неточность. Она пыталась убить не двоих, а троих – его, себя и своего нежеланного ребенка, – решительно и бесповоротно. Но умер только Патрик. Не потому ли, что он был виноват больше всех?

Теперь она хотя бы знала, что сказать, и нашла нужные слова в нужном порядке.

– Ваш брат был насильником.

Бетти бросилась на нее, и вдруг что-то тупое и бесконечно твердое врезалось Анне в висок – это был шар на одном из столбиков кровати. Он ударил ее, как пушечное ядро, и у нее перехватило дыхание. Неожиданно она оказалась на полу, уставившись на трещину в кленовой половице. Возникшую, возможно, в незапамятные времена.

– Да как ты смеешь! – прокричала Бетти. – Я знаю, что между вами было. Ты на него положила глаз на вечеринке Эвана, мисс Юная Соблазнительница. Младшая сестричка его лучшего друга, хоть и не красавица, а? Но тебе вынь да положь нужен был видный парень. Я все об этом читала в книге Эвана.

Анна взялась рукой, саднившей от мозолей, за голову, гудевшую после удара, и прижала ее как можно сильнее, словно пытаясь втиснуть информацию. Ей показалось, что сейчас неподходящий момент для объяснения разницы между вымыслом и фактами – только не Бетти. Что-то ей подсказывало, что Бетти не тот человек, которому имеет смысл объяснять таинственный процесс творчества, основанный на синтезе языка, воображения и личного опыта. Бетти уже все для себя решила. Бетти. Сестра. Патрика. У Патрика было две сестры, одна из которых, если ей не изменяет память, умерла. Та вроде бы как раз встречалась с Эваном, что делало ее представительницей абсолютного большинства. Но было также возможно, совершенно возможно, что этой сестре Эван заделал ребенка. Она как будто слышала об этом – когда-то, от кого-то, – хотя сам Эван ничего не признавал и не брал на себя никакой ответственности. Ведь это был Эван, не так ли? Самый залюбленный школьный спортсмен, делающий то, что и положено делать залюбленным школьным спортсменам.

– И не только Патрика. Не только собственных родителей и дочь, – говорила Бетти. – Ты и Эвана убила. Ты это как-то подстроила. Моя сестра Салли встречалась с ним не один год. Окей, ни он, ни она не были трезвенниками, но чтобы он одновременно чем-то ширялся, писал роман и управлял заведением – быть того не может. То есть я в такое не поверю.

– Зависимость – это прогрессирующее заболевание, – попробовала возразить Анна. Она где-то читала об этом. – Прискорбно, но это обычное дело.

– А тебя ничем не проймешь, да?

В этом она была права.

– Ты всех их убила, Дианна. И не только своих родных. Я побиться об заклад готова насчет твоего мужа. Только посмотрите на нее, богатенькую вдову и писательницу-великомученицу, – она остановилась и перевела дыхание. – Ты можешь включить в этот список и мою маму. Она так и не оправилась после Патрика.

– Зай, – сказала Сильвия, стоя в дверях. – Я уже, правда, наверно, пойду за копами.

– Не двигайся, – сказала Бетти, не сводя глаз с Анны.

Ей нужно тянуть время – это была единственная ценная мысль, пришедшая в голову Анне, и эта мысль крутилась у нее в голове, как на повторе, упорно вытесняя мысли более конкретные и практичные. Все, что она на самом деле поняла, это то, что она совершила ошибку, ту же ошибку, которую в свое время совершил Джейк. Она, как и он, предполагала, что кампания против них как-то связана с писательством, но писатели тут были ни при чем – ни в случае Джейка, ни в ее собственном. Сколько месяцев она потратила на Мартина Перселла и его соратников по Рипли, изучая их ужасную писанину в поисках кого-нибудь, кто мог знать Эвана Паркера достаточно близко, чтобы иметь доступ к его книге? И Перселл умер напрасно, не говоря о том, как сама она рисковала из-за этой смерти – совершенно напрасно. Тогда как все это было настолько более личным, настолько более домашним делом. Таким домашним, что дальше некуда: она сидела на полу в ногах древней кровати своих родителей, обхватив голову руками.

– Как вы все это выяснили? – спросила она, наконец привалившись к кроватному столбику. – Хотя бы этим поделитесь?

– Можем мы уже вызвать полицию? – спросила Сильвия.

В ее голосе слышалось отчаяние. Но Бетти ей даже не ответила.

– Твой брат послал экземпляр своей книги в Нью-Йорк одному агенту. Книгу вернули, но прошло уже несколько лет, и Эван, понятное дело, больше не жил по этому адресу, и вообще не жил. Книгу мы читать не стали. Мы посчитали, это будет неэтично. Подумали, что надо бы по совести переслать ее его племяннице, Розе, но мы не знали, где она. Так что мы написали ее адвокату в Джорджии, но он сказал, что уже не поддерживает с ней связь. Окей, ладно. Мы попытались поступить по совести. Но это не значит, что нам не было любопытно, да и вопрос этичности теперь отпадал. Эван умер. Его сестра Дианна умерла. Племянницу Розу мы не смогли разыскать. Вот мы и прочитали рукопись Эвана Паркера. И угадай что?

Но Анне не нужно было гадать. Ответ был очевиден.

– Это же история мамаши, которая не просто убивает свою дочь, но и присваивает ее стипендию, ее личность, все что можно. Закапывает мертвую дочь и начинает жить ее жизнью. И мы думаем: Где-то мы такое уже читали… В книге под названием «Сорока», написанной тем типом, который был учителем Эвана Паркера в колледже Рипли. Я снова написала тому адвокату, в Джорджию, и отослала эту книгу. Я сказала ему, знаете, вы должны кое-что знать об этой рукописи, и может, вы еще раз попытаетесь найти Розу Паркер? Потому что кое-кто украл историю ее дяди и опубликовал под своим именем. Ей ведь надо знать об этом! Но он ничего не ответил.

Литературные заботы двух жительниц Вермонта. Которые, как Пикенс дал ей понять, были ему совершенно безразличны.

– А потом как-то раз я открываю «Нью-Йорк Таймс» и вижу статью о вдове Джейкоба Финч-Боннера и об этой прекрасной, сильной книге, которую она написала о муже-самоубийце. Автобиографичную, надо полагать, как и многие первые романы. Мы даже не знали, что Боннер умер, не говоря уже о том, как именно. Мы просто подумали, что он слишком вознесся, чтобы помнить, что обещал прислать нам книгу с автографом.

– Две книги с автографами, – сказала Сильвия, стоя в дверях.

– Но мы заметили и кое-что еще. Вряд ли бы кто-то другой заметил, не думаю. И знаешь, что это было? Погоди! – торжествующе воскликнула Бетти. – Сейчас покажу. Это рядом.

Она сделала шаг вправо и протянула обветренную руку. А затем выдернула один из колышков из спинки старинной кровати, открыв под ним полость.

– Удивительно, правда? Кому бы пришло в голову такое, как не человеку, выросшему в доме со старой веревочной кроватью, которую кто-то использовал как банковскую ячейку? Откуда вдова этого писателя могла знать такой факт о кровати, на которой мы спим? О единственной мебели Паркеров, которую мы оставили, когда купили дом у Розы Паркер. Большинство людей в наше время даже не знают, что такое веревочная кровать, хоть и желают своим детям крепких снов[54]. А ты, значит, пишешь об этом, жена того типа, который наверняка украл историю Эвана Паркера. Какова вероятность, что ты выросла с такой веревочной кроватью, с полостями в столбиках, куда твой батя прятал свои деньги? Эти мысли так и кружились у меня в голове, от Эвана к Боннеру, от Боннера к его вдове, но даже когда я увидела связь, мне не верилось, что кто-то способен на такое. Даже ты, Дианна. Хоть я всегда и считала, что ты нарочно угробила моего младшего брата, заставив его въехать в дерево, и разрушила нашу семью. Хоть я и прочитала эту историю о матери, которая убивает свою дочь. Дважды. В двух разных книгах! Мне все равно не верилось, что реальная личность, реальная мать, способна сделать такое со своим ребенком.

«Ты же не мать», – чуть не сказала Анна. И увидела в этом маленькую победу – в том, что сдержалась. Сильвия отступила в дверной проем. Бетти все так же сжимала пистолет обеими руками; ее длинная рыжая коса смотрелась как-то странно в этой ситуации.

– Вот тогда я и сказала Сильвии: «Кажется, я знаю, где может быть Роза Паркер». Я не сказала ей о своем подозрении, о том, что это может быть вовсе не Роза. Я только хотела увидеть тебя вблизи. Поэтому я и поехала в Бруклин.

В Бруклин. С таким же успехом она могла бы сказать: на Халхин-Гол. Мысль об этой уроженке сурового севера, находящейся в эпицентре литературной жизни в самом хипповом боро Нью-Йорка, была просто… пугающе знакомой. Она услышала резкий металлический щелчок, отдавшийся рикошетом у нее в голове – он мог исходить от затвора пистолета Бетти или от паззла, наконец сложившегося у нее в уме.

Да. Ну конечно.

На Бруклинском книжном фестивале, в очереди за автографами. Одна читательница среди такого множества, одна очередь среди такого множества, одно событие среди такого множества; неудивительно, что она не запомнила ее лицо. Хотя на самом деле должна бы. Никто другой не заводил с Анной разговора со слов о ее покойном муже: «Он должен был прислать мне свою книгу».

Никогда еще простая любезность, обещанная так бездумно, не приводила к таким сокрушительным последствиям.

– По фотографии в газете или в твоей книге я бы тебя не узнала. Ты рано родила, понятное дело, а люди в наше время как только не красят волосы, даже в седину – я совершенно этого не понимаю. К тому же я тебя не слишком хорошо помнила. Я была старшей в семье и, когда Патрик заканчивал школу, жила в Берлингтоне. И Розу я в глаза не видела, хоть она и была дочкой моего брата. Слишком это было больно для моих, все это. Они не хотели иметь ничего общего с Паркерами после смерти Патрика.

«Вот это досадно», – подумала Анна. Если бы безутешные родители Патрика хотя бы намекнули, что хотели увидеться со своей внучкой, она передала бы им полную опеку и устранилась. Роза могла бы вырасти под фамилией Бессетт на их семейной ферме, и они могли бы нянчиться с ней в свое удовольствие. Насколько это было бы лучше для всех!

– Даже там, в Бруклине, когда ты сидела на сцене, я еще сомневалась. Только увидев тебя вблизи, за столом для автографов, я поняла, кто ты есть. Тогда я окончательно убедилась. Передо мной сидит не дочь. А мать. Во плоти. Дианна Паркер, которая всегда выходила сухой из воды, когда другие умирали. А это означало, что Роза Паркер тоже мертва. Как в книге Эвана. И Джейка.

«А теперь он, значит, просто Джейк», – отметила Анна.

– Ну, и чего вам надо? – сказала она, не скрывая раздражения. Ей ужасно хотелось выхватить свой пистолет. Но она не решалась пошевелиться, пока не будет готова. Она сомневалась, что вполне готова. И какой из двух режимов – со взводом, без взвода? – нужен в данном случае? Было похоже, что этот вопрос отнимает у нее слишком много времени. – Хотите пойти в полицию, распинаться о каких-то преступлениях столетней давности, совершенных далеко за пределами Ратленда? Так вперед. Над вами весь участок посмеется. Артур Пикенс хотел денег. Вы тоже хотите?

Это обескуражило Бетти.

– Ты ездила к Пикенсу? Зачем?

Анна поняла, что она не знала, что задумал адвокат. Это было очевидно.

– Не только вы рассылали отрывки из книги моего брата. Он послал один моему агенту.

С явным удовольствием она увидела, как этот факт, а затем и то, что из него следовало, отразилось на бледном лице Бетти.

– Вы его, похоже, недооценивали. Как и он – вас. Он сказал, что вы добрые, порядочные дамы, которых заботит только справедливость в отношении Эвана Паркера.

При других обстоятельствах это могло бы объединить их, двух женщин, которых покойный Артур Пикенс, эсквайр, серьезно недооценивал. Но в данный момент одна из этих женщин держала пистолет, направленный в голову другой. Ситуация не располагала к сближению.

– Сроду его не встречала, – сказала Бетти. – И срать хотела на его мнение. Но вернемся к тебе, Дианна. Сомневаюсь, что мне удалось лишить тебя сна, но, если хотя бы раз такое было, ты это сполна заслужила. А что до якобы травли, которой подвергался твой муж? Считается, что из-за нее он покончил с собой? Ты все время говорила об этом в интервью, даже в той новой статье в «Нью-Йорк Таймс». Это часть твоей мифологии – анонимный тролль, обвинявший твоего мужа в плагиате. Но если кто и изводил твоего мужа, так это только ты. Потому что он рассказал о твоих личных делах, сам того не зная. Я просто подумала, что ты заслуживаешь побыть в его шкуре. Мы были в Денвере на конференции по квилтингу и увидели в книжном, что ты придешь читать отрывки из своей книги. Я подумала: почему бы и нет? И купила твою книгу, договорившись, чтобы ее подписали и отправили в Вермонт. И когда меня спросили, не хочу ли я от автора какого-нибудь личного послания, я просто подумала, что слегка припугну тебя разоблачением. Вот и все, чего я хотела. Твоих денег мне не надо. Я даже не стану спорить с тобой насчет полиции. Но я скажу тебе, чего еще мне не надо: чтобы ты совалась ко мне в дом. Я не такая, как ты. Я бы хотела никогда тебя не видеть. Но ты явилась.

– Бетти, – пискнула Сильвия от двери.

– Меня ждут в Миддлбери.

– Сомневаюсь, – сказала Бетти. – Но в любом случае это не моя проблема. Ты сама сюда пришла, и не надо тешить себя мыслью, что я не знаю, с какой целью. Это чтобы тебе было ясно, на ком ответственность за то, что сейчас случится. Я тебя не выпущу.

На долю секунды ей стало все равно. Но затем она осознала, где они находятся – не просто в этом ненавистном доме, но в этой конкретной комнате, возле этой кошмарной кровати, – и в ней взметнулась ярость. Это было так несправедливо. Это было совершенно неприемлемо. Она категорически отказывалась умирать здесь.

– Где угодно, только не у этой кровати. Ваш брат меня изнасиловал на этой кровати.

И тут, как Анна и надеялась, Бетти снова потеряла самообладание. Она дернулась вперед – человек-месть, человек-гнев, но все же человек, – и Анна выхватила пистолет из кармана и вскинула под углом, целясь в нижнюю часть подбородка, нависшего над ней, и хотя она не могла быть уверена в пылу момента, каким из двух возможных способов стреляла, но поняла, что не ошиблась, когда пуля вошла в дряблую белую кожу под нижней челюстью Бетти. Раздался треск, но не отдельной ломающейся кости, а всех костей разом, – и сам этот звук ударил по ушам ужасной болевой волной. Кто-то кричал, и Анна, честно говоря, не знала кто – Сильвия или она сама. Но, когда она направила пистолет на женщину в дверном проеме и выстрелила еще раз, крик оборвался, и все трое оказались на полу: двое истекали кровью, одна из них лежала неподвижно, а вскоре и вторая перестала шевелиться. Одна Анна оставалась жива и невредима, хотя ее и забрызгало кровью как минимум одной из женщин. Она не сразу собралась с мыслями. Затаив дыхание, она протерла пистолет адвоката простыней с этой ужасной кровати, затем вынула пистолет Бетти из ее правой руки и положила его в свой глубокий карман. Она вложила в руку мертвой женщины пистолет Пикенса и прижала указательный палец Бетти к спусковому крючку, а три остальных – к рукоятке. Картина преступления не вызывала сомнений – убийство, а вслед за ним самоубийство, – если вермонтские судмедэксперты, подобно их клейтонским коллегам, предпочитали думать на лошадей, а не на зебр. Что же касалось пистолета, она надеялась, что адвокат был прав, когда сказал, что отследить его невозможно.

Ее не радовала смерть Сильвии, которая выросла под Вердженсом, шила кричащие лоскутные одеяла и отличалась ужасным вкусом, а ее семья с ней не разговаривала. Сильвия хотела вызвать полицию, что делало ее – по крайней мере, по сравнению с партнершей – голосом относительного здравомыслия. Но и смерть Бетти ее не слишком радовала. Пусть Анна, по общему мнению, и не была хорошим человеком (она это знала и без Артура Пикенса), это еще не значило, что она считала себя плохим человеком. Какой бы упертой мегерой ни была Бетти, Анной двигала не личная обида, не злой умысел и не мстительность, или, во всяком случае, не только они. Она никогда не наносила вреда никому, кто не пытался подчинить ее своей воле, оскорбить, ущемить в правах или оклеветать. Она знала, что мир полон людей, которым, похоже, доставляет удовольствие причинять другим боль, но не могла понять таких людей при всем желании (которого, по правде говоря, у нее не было). Анна знала, что сама она не такая. К тому же она понимала, что таких людей невозможно ни исправить, ни хотя бы переубедить. Зачем изнурять себя, пытаясь изменить чью-то природу? Это невозможно. Если не можешь что-то изменить, разумнее принять это как данность.

Двигаясь из Джорджии по длинной дуге на север, к западу от Вашингтона, Филадельфии, Балтимора и Нью-Йорка, она продумала множество возможных сценариев, но этого, который в итоге развернулся в спальне ее родителей, почему-то не учла. Поначалу она, конечно, надеялась попасть в пустой дом, найти и забрать рукопись и убраться подальше, прежде чем появятся эти женщины, но постепенно пришла к выводу, что, оставив в живых хотя бы одну из них, она только отодвинет до поры до времени неминуемую расплату. Возможно, они и были милейшими дамами на свете, двумя высокоморальными душами, которые искренне желали справедливости для обиженных романистов всего мира, но загадочное послание, полученное в Денвере, со штемпелем Рипли, и отрывки из романа ее брата, со штемпелем Вермонта, отправленные ей и родителям Джейка, стали слишком серьезным вторжением в ее частную жизнь, чтобы остаться без последствий. Случившееся ее не радовало. Отнюдь. Но в конечном счете этот визит должен был стать последним для них обеих.

Лучшим решением своей проблемы она всегда считала то, которое обезопасит ее в максимальной степени, и простое возвращение рукописи не было таким решением. Если бы она вошла в пустой дом и обыскала комнаты в поисках этих поганых страниц (во второй раз в своей жизни!), она бы только насторожила этих женщин, спровоцировав новые домыслы на свой счет и волну еще более агрессивных нападок. Последовали бы полицейские отчеты, журналисты, письма от адвокатов, гораздо более компетентных, чем Артур Пикенс, эсквайр, другими словами, это привело бы к эскалации, а не к прекращению конфликта. До самых последних мгновений, когда она сидела на жестком полу родительской спальни, прижатая спиной к этой чудовищной кровати, а в голову ей смотрел пистолет, второй раз за два дня, она понятия не имела, как много эти женщины на самом деле знают о ней и ее истории. Это только прояснило ситуацию. Это только придало ей решимости.

Теперь обе подруги лежали на полу в нескольких ярдах друг от друга, кровь из дырки в голове Сильвии заливала вязаный коврик в цветочек, кровь из-под челюсти Бетти заполнила щель между двумя широкими кленовыми досками. Анна не ожидала от себя такой меткости; она никогда не увлекалась стрельбой, хотя выросла среди оружия, как и большинство жителей сельского Вермонта. Но эти женщины стояли достаточно близко, и из них троих только Анна знала, где у нее лежит пистолет и когда именно она его достанет. Очевидно, что назвать Патрика Бессетта насильником было легким и надежным способом вывести его сестру из себя. Когда это случилось в первый раз, Анна не ожидала такой реакции. Во второй раз это уже не было неожиданностью. Она сделала это намеренно и воспользовалась возможностью.

Любой, кто теперь их обнаружит, увидит двух женщин в момент печального и гротескного насилия. Какая жестокость! Какая неожиданность! Но, с другой стороны, как она сама узнала буквально от сотен переживших самоубийство близких во время своего книжного тура и от многих других, писавших письма автору «Послесловия», это всегда вызывает шок. Даже когда люди знали или боялись, что это может случиться, даже когда кто-то все время думал об этом, даже когда кто-то все уже спланировал, даже когда заявлял о своих намерениях, даже когда уже были попытки. Это всегда открывало новый слой ужаса.

Анна в последний раз оглядела комнату. Она осознала странную истину: несмотря на тела двух мертвых женщин на полу, веревочная кровать по-прежнему внушала ей – и всегда будет внушать – наибольший ужас. Затем она быстро прошлась по комнатам второго этажа, в очередной раз высматривая роман Эвана, будто оказавшись в персональном фильме ужасов, крутящемся на повторе. В комнате напротив, той, что принадлежала ее брату, котяра с лестничной площадки развалился на кровати поверх одного из лоскутных покрывал Сильвии. У единственного окна стоял современный письменный стол, и через него открывался прекрасный вид на лес за домом. Она смогла разглядеть то место, где много лет назад сидела в засаде, наблюдая за братом, за его ночными бдениями, за добродетельным трудом начинающего писателя. Он не заметил ее появления. А должен был. Он должен был бояться ее, так же как и эти женщины. Это было общей ошибкой. Она никому не давала себя в обиду, и такая политика неизменно оправдывала себя.

Рукопись нашлась в одном из ящиков письменного стола, а под ней лежала разобранная ксерокопия, в которой недоставало тех самых фрагментов, отправленных по почте ей и родителям Джейка. Вот и все. В отличие от прошлого раза, когда она проделывала то же самое, теперь в этом доме не было других заметок, папок, блокнотов, флешек или черновиков с пометкой «рабочие» – ничего указывающего на создание литературного произведения, на повседневную работу писателя. Те мертвые женщины, которые вскоре станут героинями криминальной хроники, не были писательницами. Они были персонажами.

Это она писательница.

Взяв рукопись и ксерокопию, она стала спускаться на первый этаж.

Она уже почти дошла до подножия лестницы, когда ее взгляд упал на ананасы, нарисованные по трафарету вокруг входной двери, и вдруг впервые подумала, какое впечатление этот орнамент должен был произвести на Джейка. Эти ананасы были отличительной чертой дома Паркеров, вероятно, со времен первого Паркера, того самого, который привез из Нью-Бедфорда эту кровать. Они же были отличительной чертой дома Диандры и Руби в романе ее брата. Она так и не успела спросить Джейка, что он узнал во время того визита – как он установил связь между книгой Эвана Паркера и его жизнью, – но теперь увидела очевидный ответ на свой незаданный вопрос. Эти ананасы на вычурной полоске розового вокруг старой двери не могли быть простым совпадением; они должны были подсказать Джейку, что история Эвана основана на чем-то близком ему, на чем-то знакомом, а стало быть, и персонажи этой истории были ему так же близки и знакомы. А кроме того, это должно было подсказать Джейку, что главный вопрос состоит не в том, украл ли он сюжет у Эвана, а в том, украл ли сам Эван у кого-то еще.

Да, украл. Он украл у нее.

Теперь, уставившись на эти ананасы, она невольно стала вспоминать, сколько раз стояла на этом же месте, пытаясь просто-напросто получить или вернуть себе то, что и так принадлежало ей. Тот раз, когда наверху лежал мертвый Эван, а она тащила по коридору мешок для мусора. И задолго до того, когда все, чего она хотела, – это жить своей жизнью, своей собственной жизнью, подальше от этого места. От родителей, которые не верили в нее, не ценили ее, не признавали ее независимости. От ребенка, которого она никогда не хотела. От брата, который без зазрения совести списал с нее своего персонажа, раскрыв ее самые страшные секреты и исказив ее самые глубокие травмы. А теперь еще и от тех двух наверху, считавших себя вправе угрожать ей и читать мораль. Столько раз. Но всему есть предел. Этот раз станет последним. На этот раз она обрубит все концы.

Анна развернулась и направилась вглубь дома.

Сильвия любила готовить, во всяком случае, настолько, чтобы иметь в буфете ассортимент растительных масел, включавший далеко не только рапсовое и оливковое. Анна открыла бутылку арахисового масла и налила его в сковороду на плите цвета авокадо. На сковороде еще оставалось немного бекона с завтрака. Когда она зажгла конфорку и бекон запах беконом, в кухню вошел серый кот и воззрился на нее с оптимизмом.

Анна взяла его на руки и выставила из дома через заднюю дверь. Затем она в нетерпении дождалась, пока масло разогреется, а затем задымится, выписывая вымышленную версию финальной трагедии этого дома: отвлекшаяся от плиты женщина, которую позвал наверх сердитый голос.

Разгоревшаяся ссора.

Акт разрушения, а вслед за ним, вероятно, без промедления, акт саморазрушения.

А тем временем забытая участницами трагедии, которые теперь – в любом случае – были уже не в состоянии о чем-либо помнить, сковорода с маслом на плите устроила пожар. Анна подавила желание чиркнуть спичкой, но все же придвинула длинное розовое полотенце поближе к сковороде и накинула его на край кастрюли, стоявшей на соседней конфорке. Вскоре вспыхнуло пламя, и последнее, что увидела Анна, перед тем как уйти, был столб огня, взметнувшийся к трогательной надписи, сделанной от руки: «КУХНЯ СИЛЬВИИ (ПРИПРАВЛЕНА ЛЮБОВЬЮ)».