Прежде всего, Эван Паркер был мертв. В этом не могло быть ни малейшего сомнения.

Она своими глазами видела, как он умирал под крышей их отчего дома, и после этого провела там еще какое-то время, решая одну задачу, не опасаясь, что Эван ей помешает. Когда она ушла, много часов спустя, он был по-прежнему мертв, и даже после этого, согласно информации из открытых источников, тело нашли только через пять дней. К тому времени его не смог бы откачать ни один даже самый искусный врач во всем Вермонте.

Так что кто бы ни купил ее книгу, это был не Эван Паркер из колледжа Рипли или откуда-либо еще.

Она села в такси и приехала в аэропорт Денвера, чтобы улететь в Миннеаполис. Провела мероприятие в Центре искусств Хопкинса, посетила конференцию Библиотечной ассоциации в Чикаго, конференцию «Здоровый разум» в Кливленде, книжное событие в Луисвилле и фестиваль женщин-писательниц в Сент-Луисе. И в каждом из этих мест она не могла не оглядываться через плечо, в конец читательской очереди.

И там, как правило, ее поджидал какой-нибудь неприятный сюрприз, пусть и не тот, что занимал все ее мысли. Убитая горем мамочка, которая хотела показать ей фотографии, разгневанный мужчина, который считал, что Анна опошляет самоубийство, и хотел донести до нее, как это его оскорбляет, целая группа книголюбов, которым ужасно хотелось поговорить о ее писательском процессе. Было ошибкой оглядываться и думать: осталось всего трое… всего двое… последний читатель, потому что этот последний мог отнять столько же времени, сколько полдюжины нормальных людей, получавших свои автографы и уходивших с благодарностями. Иногда краем глаза она замечала, как эти «замыкающие» отступают назад, пропуская кого-то перед собой, и это действие, как ей подсказывал печальный опыт, говорило не о доброте или вежливости; скорее, оно предполагало корыстный расчет – оказаться последним, чтобы приклеиться к автору после того, как уйдут все остальные.

Каким-то образом она все это вынесла: путешествия и пересадки, мероприятия и все, что было после. Она не осматривала города, в которых бывала; не фотографировалась под «Фасолью»[18] в Чикаго и не посещала Зал славы рок-н-ролла в Кливленде. Не пробовала блюда местной кухни – ни барбекю в Сент-Луисе, ни сэндвичи хот-браун в Луисвилле. Но она придерживалась графика и не забывала о калориях; в каждом отеле был клуб здорового питания, и испортить его было довольно сложно. «Макмиллан» не отрядил с ней решалу вроде того парня, который сопровождал Джейка, когда они познакомились в Сиэтле. Она понимала, что не такая уж важная птица, пока еще нет, и хотя «Послесловие» превзошло все ожидания (включая ее собственные), ему было еще далеко до «Сороки». Иногда, как, например, в Денвере, кто-нибудь из представителей издательства встречал ее в аэропорту и отвозил на мероприятия, но в основном она летала одна, сама встречая книготорговцев и длинные очереди своих читателей. Как и читателей Джейка, которых она в некотором смысле унаследовала.

И вот передышка: после почти трех недель постоянной движухи – десять дней без разъездов, с возможностью вернуться домой в Нью-Йорк и перевести дух, имея в планах только местные чтения и что-то на Лонг-Айленде, куда ее отправили на лимузине. Она прибыла в Ла-Гуардиа поздно вечером в четверг и далеко не сразу нашла свой «убер» в лабиринте вечно недостроенного аэропорта. Как и следовало ожидать, пробки были ужасными, и до Виллиджа они добирались ползком.

Анна задержалась в вестибюле, чтобы взять у швейцара коробку с почтой. Многие письма были по-прежнему адресованы Джейку. В лифт с ней вошла единственная знакомая соседка, та самая, которая однажды согласилась присмотреть за их котом, когда они уезжали в свадебное путешествие, а позже взяла его насовсем. Анна думала, что завести кота – это удачная идея, но ей не зашло, поэтому, когда Джейка не стало, она отдала животное, не желая терпеть его на своей территории. Он – когда-то его звали Уидби, но соседка наверняка дала ему новое имя – всегда шарахался от нее, когда она входила в комнату, и Анне казалось, что он сумел понять своими кошачьими мозгами финал драмы, разыгравшийся в его присутствии. Единственный свидетель, который (какая жалость) никому не мог рассказать об увиденном. Прямо сюжет из греческой мифологии.

– Мы с вами, кажется, и не виделись после той фантастической статьи о вас. В газете.

Ньюйоркцам определенного круга не нужно было уточнять, в какой именно газете, хотя в городе выходило четыре полноценных ежедневных издания.

– Понимаю, о чем вы. Самой не верится.

– Я так рада за вас, – сказала соседка. Она была типичной представительницей Виллиджа, с длинными волосами, которые никогда не красила, в расписной блузе и серьгах из красных перьев. – После всего, что вам выпало пережить, добиться такого успеха.

– Я стараюсь ценить это, – сказала Анна, вложив в слова максимум скромности. – Стараюсь чувствовать, не принимать как должное.

– Так трудно женщинам, – сказала соседка. – Гордится своей работой. Проживать успех.

В 1970-х эта соседка ходила маршами по этим самым улицам, требуя чего-то – чего тогда только не требовали – с такими же высказываниями. Анна уже наслушалась об этом, более чем.

– Как там мой котик? – спросила она, когда дверцы лифта раскрылись на их этаже.

– Любит тискаться, – сказала соседка.

– Ну, потискайте его за меня.

Они расстались как хорошие знакомые, у дверей своих квартир в противоположных концах коридора.

Внутри было душно, а обеденный стол покрывал слой пыли. Анна могла бы позволить себе уборщицу, но ей претила мысль, что кто-то будет шастать у нее в ее отсутствие; пыль по возвращении была меньшим из двух зол. Она знала, что не сможет расслабиться, пока не наведет хотя бы минимальный порядок, поэтому намочила бумажное полотенце, протерла все поверхности и приоткрыла окно, чтобы проветрить квартиру. Положив ношеную одежду в стиральную машину, она с наслаждением приняла горячий душ, вымыла волосы шампунем и долго стояла под струями воды. Она бы предпочла никуда не выходить целые сутки, если такое возможно. Она бы заказала еду и занялась разбором накопившихся электронных писем и текстовых сообщений. В числе прочего ее ждало обновление от киношников по поводу экранизации «Сороки» и несколько запросов на переговоры по зуму с юристами с Западного побережья, связанными с агентством Матильды. Но все это можно было уладить, не выходя из дома, оставаясь в легком ступоре.

Накинув халат, она сделала заказ из китайского ресторана «РедФарм» и смешала себе «Морской бриз»[19], с подростковых лет казавшийся ей верхом изысканности. Затем включила новости и села на диван. Немного погодя подошла к коробке, полученной от швейцара, и начала выгребать охапками почту.

Рекламные рассылки от брендовых производителей одежды и бытовой техники, адресованные «Подписчику». «Поэты и писатели», «Книжное обозрение „Нью-Йорк Таймс“» (Джейка) и журнал «Сиэтл» (ее). Куча бумажного мусора, которым заваливают любого человека, чье имя ассоциируется со словом «писатель»: брошюры магистерских программ писательского мастерства, уведомления о курсах, обещавшие поднять ее творчество «на новый уровень». А также не меньше десяти подборок книжных новинок от издателей, каждая из которых сопровождалась щедрыми похвалами «Послесловию» и неловкой просьбой написать хотя бы пару строчек о новинках (она отложила их в сторону), и конверт из плотной бумаги от «Макмиллана», набитый, как она догадывалась, письмами от поклонников. На большинстве конвертов адреса были написаны от руки, из чего следовало, что их отправили реальные люди, а не учреждения, которые обычно связывались по электронной почте с ее агентом или издателем, а иногда и через сайт, который она создала по просьбе Вэнди. Однако некоторые из этих писем были от библиотек, колледжей и – в последнее время все чаще – организаций по охране психического здоровья, по всей вероятности, с приглашениями выступить с речью или чтением. С ними придется разбираться в индивидуальном порядке, поскольку ее не прельщала идея тащиться к черту на рога за условный «гонорар», как будто честь быть приглашенной могла компенсировать потраченное время и нервы. Но были приглашения, достаточно важные, по мнению Вэнди и ее команды по связям с общественностью, чтобы ответить согласием; так, например, конференция в Кливленде «Здоровый разум» и что-то там еще, на которую съехались тысячи специалистов по уходу за больными и врачей, была с точки зрения «Макмиллана» стоящим делом. Очередь за автографами оказалась бесконечной и крайне изнурительной, но Анна продала сотни экземпляров «Послесловия» в местном независимом книжном, который делился списком бестселлеров с «Нью-Йорк Таймс».

Было сомнительное письмо, к счастью, откуда-то из Микронезии, начинавшееся с умеренной похвалы ее роману, но быстро переходившее в безумную диссертацию о каком-то «гематоэнцефалическом барьере» (который она, по-видимому, пересекла, или рисковала пересечь, – это выходило за рамки ее понимания). Было письмо, которое ей переслал издатель, адресованное ей, но фактически обращавшееся к ее покойному мужу, с пространным и резким отзывом на «Сороку» (негативным) и требованием улучшить свои будущие романы. Считал ли автор письма, что Джейкоб Финч-Боннер поддерживал с ней телепатическую связь? Или это был последний американец, не знавший, что автор «Сороки» трагически скончался, оставив безутешную, однако одаренную вдову продолжать его – и развивать свое собственное – литературное творчество?

По всей вероятности.

На дне коробки лежали флаеры местных ресторанов, рекламный проспект жилого комплекса и напоминание от местного сообщества о том, что в субботу в вестибюле состоится вечеринка в честь Хэллоуина; полная чушь, по мнению Анны. И еще несколько конвертов побольше, содержащих, как она подозревала, страницы чужой прозы, присланные ей в надежде (разумеется, напрасной) на ее мнение, совет, рекомендацию или поддержку. Но писатели, как объяснял ей Джейк, создания чувствительные, и с ними нужно обращаться очень осторожно. Отвергнутый писатель – это навсегда обиженный писатель, который вряд ли когда-нибудь забудет своего обидчика. Какие-то из них со временем пробьются, возможно, даже достигнут успеха. Какие-то станут критиками. Какие-то – книжными блогерами. Поэтому не надо настраивать их против себя.

Вэнди как-то сказала ей, что «Макмиллан» теперь, как и другие издательства, придерживается политики, запрещающей вскрывать письма, полученные не от агента. Да, они упускали мизерный шанс открыть перспективного нового писателя, о котором еще никто не слышал, но устойчивый поток судебных исков от писателей, которые направили кому-то свою рукопись или наброски рассказа, а позже узнали свой сюжетный поворот или персонажей в новом романе Джоди Пиколт или фильме с Томом Хэнксом, вынуждал их поставить крест на этой практике. Такое решение, вызванное необходимостью, возможно, даже улучшало ситуацию, избавляя издательства от завалов самотека, скапливавшихся в каком-нибудь пыльном углу месяцами, если не годами, примером чему, очевидно, служил офис Матильды периода работы ее предыдущей ассистентки. Вот уж, действительно, «Черная дыра».

Анна, со своей стороны, взяла на вооружение ответ с издательского сайта, который помогал сдерживать самотек: «Спасибо, что нашли время прислать мне вашу рукопись. К сожалению, я не могу читать или рецензировать материалы, присланные без предварительной договоренности. Если вы приложили конверт с маркой и адресом отправителя, я без промедления вышлю вашу рукопись по указанному адресу. В противном случае она будет утилизирована. Я очень сожалею, что вынуждена вернуть вашу рукопись непрочитанной, и искренне желаю вам успехов в творчестве. Анна Уильямс-Боннер».

Хотя обычно она все же просматривала рукописи. Почему бы нет? Жизнь предлагает не так уж много развлечений, чтобы пренебрегать доступными, а развлекательная ценность действительно отстойной писанины и бескрайний спектр человеческих отклонений вкупе с маниакальной самоуверенностью, свойственной экс-президентам, дважды подвергавшимся импичменту, были слишком притягательны, чтобы с ходу их отклонять. Опять же, иногда попадалось что-то действительно стоящее! Хотя бы фрагмент прозы, действие которого происходило на стоянке грузовиков на безымянном шоссе. Или рассказ о летней колонии в штате Мэн, населенной туристами, которых Анна навидалась в детстве: они съезжались в Вермонт из больших городов, привозя собак и даже лошадей в свои летние дома, а затем – уму непостижимо – отправляли детей в лагерь с ночевкой.

Она разделалась с курицей и стручковым горошком и уже хотела заварить себе чашку чая, когда извлекла страницы из последнего конверта.

Руби слышала, как мать говорит по телефону – ее голос доносился со второго этажа, из ее спальни. Она не могла разобрать слов, но знала, что Диандра говорила по спиритической линии, поскольку ее голос был высоким и раскатистым, словно она (в своей спиритической ипостаси, как сестра Ди-Ди) парила в вышине, озирая оттуда всю жизнь бедняги на другом конце линии. Когда же голос матери опускался пониже и терял выразительность, Руби понимала, что Диандра переключилась на одну из линий по работе с клиентами. А когда ее голос становился низким и с придыханием – такой голос сопровождал Руби боˆльшую часть времени последние два года ее жизни, – это был секс по телефону.

Еще не успев понять, в чем дело, она вскочила на ноги и, пошатываясь, поспешила в ванную, где ее вырвало пятидесятидолларовой курицей с горошком и яичными рулетиками с пастрами из китайского ресторана, о которых она мечтала все то время, что моталась по американским просторам. Теперь она с досадой наблюдала, как все это смывается в унитаз, слишком ошарашенная, чтобы понять, что сейчас произошло.

«Наверно, меня что-то очень расстроило», – возникла абсурдная мысль.

Да, ее что-то очень расстроило. Но что?

Руби. Диандра. Сестра Ди-Ди со спиритической линии.

Боже, Эван. Это был Эван, снова оживший в этих кошмарных строчках. Когда-то они уже попадались ей на глаза, годы тому назад, и вот теперь снова настигли ее, в нью-йоркской квартире, в ее собственном доме. Те самые строчки со страниц той жуткой книги, которую вознамерился написать Эван. О ней. О ее жизни. Она знала, что эти же самые слова читал и Джейк, потому что нашла фотокопию заявки брата на очно-заочную магистерскую программу писательского мастерства при колледже Рипли среди набросков его «романа» в их старом доме в Западном Ратленде; две страницы прозы, которые он, очевидно, считал лучшими из всего, что вышло из-под его пера. Возможно, так оно и было. Эти страницы обеспечили Эвану место в не-самом-элитном реестре Рипли. Не бог весть что, но все же.

Да только этих страниц, как и всей его отвратительной рукописи, из которой они были взяты, больше не существовало. Она уничтожила их все, как и ноутбук, на котором они были созданы, а заодно и все вещи, которые собрала в их доме на момент трагической смерти брата, чтобы потом разбросать там и сям, пока она колесила по дорогам в южном направлении от Вермонта. К тому времени как она приехала в Афины, штат Джорджия, она избавилась от всех страниц рукописи Эвана, как и от своего постылого прошлого. Эвана больше не было. Его «сочинения» больше не было. Его слишком нескромного вторжения в ее жизнь – наконец-то, раз и навсегда – больше не было.

А теперь получалось, что она ошибалась. Страницы, разлетевшиеся по полу ее гостиной, когда она метнулась в ванную, были написаны не кем иным, как ее старшим братом, Эваном Паркером, и они были такими же реальными, как и она сама.