Уровень Госпожи, истинной Маларкои, был полон пирамид.

Некоторые стояли на земле и правильной стороной вверх – большим квадратом на земле, а на боку ступени до вершины, некоторые висели в воздухе вверх ногами, почти что сливаясь с теми, что стояли на земле, только не вполне аккуратно и никогда не соприкасаясь. Некоторые были громадными, другие – поменьше, часть была из темного камня, часть из светлого. Были даже совсем крохотные, размером с птичку, которая парила в воздухе перед глазами Присси, которой пришлось сменить фокусировку, иначе она не могла представить себе их реальные размеры, и отвести туловище в сторону, чтобы не врезаться в них головой.

Стояла жара, светило солнце, и воздух подрагивал в пространствах между пирамидами, непонятно откуда доносилось гудение, словно работали паровые двигатели или что-то внутри них.

Она развернулась, но Дверь была темна.

Поскольку никакой очевидной тропинки вперед не было, она выбрала самый легкий маршрут между пирамидами. Слева от нее была фарфоровая пирамида гигантских размеров, ярко-белая и гладкая, а та, что свисала сверху, была из песчаника, грубого и красного. Справа располагался пучок пирамид поменьше, нижние из них стояли кру́гом фасадами друг к другу, напоминая цветок. Поскольку они были почти взаимосвязанными, все эти пирамиды, пространства хватало, но впритык, чтобы Присси могла пройти мимо фарфоровой и протиснуться мимо той, что из песчаника, совершив при этом танцевальный поворот, а мимо цветочных пирамид она проходила, стараясь к ним не прикасаться.

Ей пришлось зажмуриться при этом, потому что свет, проникавший сюда неизвестно откуда, отражался от белой пирамиды, и невозможно было увидеть, есть ли в воздухе другие висящие пирамиды. Пару раз она ударилась головой, ей приходилось подниматься и спускаться по ступеням, если удавалось найти зазоры, через которые можно было протиснуться. Когда она делала это, ее уши были так близко от камня, что тогда-то она и поняла, откуда до нее доносится это гудение. Это был не паровой двигатель, это был гул разговоров, иногда шипения или мычания, так она догадалась, что звук этот доносится из нутра пирамид.

Они были мирами, вроде тех плохих миров, которыми она пришла сюда – мест, наполненных людьми и предметами – все они производили звуки, которые можно было бы разобрать, если хорошенько прислушаться. Она не стала это делать, но подумала, что если ей удастся достать кирпичик из какой-нибудь пирамиды – они из этого были сделаны, из множества кирпичей, сложенных воедино, – и заглянуть внутрь сквозь дыру, она увидит их всех, занимающихся своими странными делами.

Здесь пирамид было больше, чем она могла сосчитать. Да что говорить, не было такого места, где, посмотрев, она не увидела бы пирамиду, разве что в просветах между ними, так что сколько здесь обитает людей, знает один бог. С коровьими головами, змеи, драконы, друиды, волки, олени, тени и… да кто может знать?

Тут могло быть что угодно.

Присси приложилась спиной к блоку песчаника, висевшего в воздухе.

Сколько народа жило в Мордью? Она несколько раз гуляла по городу – по поручениям ходила, в поисках работы, всякое такое. Она подумала, что там народа было больше, чем коровьеголовых, которых она видела, но не так много, как змей. А если в каждой из этих пирамид столько же народа? Тогда их здесь миллионы. А может, и того больше.

Господин на этом фоне выглядел глупо – воображал себя бог знает кем, когда Госпожа скрывала всё это.

И как далеко всё это тянется? Присси не особо размышляла о бесконечности, потому что она выросла в конечном, затянутом тучами пространстве, где и звезды-то не часто видишь, разве что мертвое черное ничто между ними, но она огляделась и теперь задумалась обо всем этом – бесконечная толкотня этих пирамид, каждая бесконечно наполнена мирами, набитыми людьми, которые проживают свои жизни и превращаются в ничто.

От этого ум заходил за разум, в особенности после всего, что произошло на пути сюда. Это всё не имело смысла, а потому она бросила об этом думать.

И всё же, где Госпожа?

Присси вскарабкалась, потом опустилась, она раз за разом поворачивала за угол.

Ей пришло в голову, что, если к пирамидам в этом месте такое почтение, то все те, которые она видела, возможно, образуют собой одну большу́ю, вроде холма, на котором стоял Мордью. Чем больше она об этом думала, тем правильнее казалось ей это предположение, а еще ей пришло в голову, что если отсюда, с самого низа, где она находилась и видела землю только между самыми нижними камнями, она проберется наверх, насколько ей это удастся, то увидит вершину, если только таковая есть.

Попробовать определенно стоило.

Одна из пирамид поблизости была совершенно неправильной. Большинство из них имели ровные стены, а та, что перед ней, была собрана из обломков горы с выступами, за которые можно ухватиться, уступами, а еще трещинами, в которые, подумала Присси, она могла бы проникнуть. Она подошла к этой пирамиде и стала на нее забираться.

Дело это было непростое, она всё время ударялась коленками, царапала локти. Иногда, чтобы не упасть, ей приходилось дотягиваться до одной из малых плавающих пирамид и опираться на нее, полагаясь на то, что маленькая пирамида не рухнет вместе с ней, хотя, судя по ее виду, вполне могла рухнуть. Но всё же ей удалось подняться довольно высоко над землей.

Как она и думала, теперь в некоторых пробелах ей открылось небо. Ширина пирамиды наверху гораздо меньше ширины внизу, и она, поднимаясь всё выше, понимала, что вот сейчас вверх и налево будет край, потому что она видела облако, двигающееся в промежутке.

Ей приходилось выполнять сложные гимнастические и акробатические движения, чтобы пробираться выше, она вытягивала ноги, чтобы спина не мешала ей вклиниться в тесную щель, дотянуться до выступа и поднять свое тело еще выше. В конечном счете она оказалась на висящем высоко в воздухе каменном блоке средних размеров, а над ним – только небо. Блок отчасти опирался о склон.

Внизу виднелась залитая солнцем долина, и хотя в Мордью было мало травы – во всяком случае там, где жила она, – здесь травы было море, только не зеленой, а какой-то ядовито-желтой, как изображение лимона в бокале коктейля на рекламном плакате за баром Афанасийцев – искусственная, но всё же соблазнительная.

Высоко в небе летали большими стаями фениксы. Присси по привычке дрогнула и полезла назад в зазор, из которого только что вылезла, но, вернувшись чуть вниз, она поняла, что эта стая вовсе не собралась пикировать на нее. Они наводнили небо, весело порхали, взлетали вверх, а потом следовали друг за другом ровным строем. Никто из них не взрывался, не кричал, не ронял перья, которые, долетев до твоей лачуги, превращались в языки пламени. Судя по тому, что видела Присси, эти были в хорошем состоянии. Совсем не запущенные.

Они прекрасно проводили время.

Были тут птицы и поменьше – ласточки, стрижи и всякие такие, и, хотя они не сбивались в стаи, но были повсюду. Вдалеке она увидела что-то громадных размеров, вероятно, дракона, этот был жив и хлопал крыльями. На небе много чего можно было увидеть, и никто из этих крылатых, казалось, не замечал Присси, и она, опустила голову, посмотрела вниз.

Там, в траве, бродили стада коровьеголовых людей, они рвали траву и жевали ее, стебельки травы торчали из их ртов. Некоторые из них сидели, некоторые бродили, там и здесь попадались коровьеголовые дети, сосавшие груди своих коровьеголовых мам.

Были здесь и змеи с человечьими головами, они ползали в траве, говорили друг с другом, как в том месте, куда призвали ее и остальных, вот только у этих вид был более счастливый и расслабленный.

Присси начала думать, что, если долго приглядываться, то в этом месте собрались все те, кого она уже видела, и это место было самое для них подходящее.

Видела она здесь и других существ, которых не узнавала, а поскольку она их не узнавала, то назвать их так или иначе для нее было затруднительно. Она думала о них, как о тощих свиньях, высоких собаках, женщинах-осах и чрезмерно раздражительных людях. Ни по одному из них не было похоже, что они собираются ее убить, а потому она решила спуститься к ним, потому что даже в таком месте она может запросто сломать голову, упав с высоты.

Спустившись на землю, она прошла немного вперед, потом оглянулась и увидела то, на что и рассчитывала: перед ней была королева пирамид, громада, какую можно только представить, словно гора, забравшаяся на небо, лоскутное одеяло из камней разного вида, набитых во все те зазоры, по которым она только что ползала.

Она не знала, почему тут всё было так, а не иначе, и всё выглядело таким странным, что она даже не могла обвинить себя в недогадливости, но еще более странным казалось то, что находилось наверху – другая пирамида, такая же большая, как нижняя, она балансировала своей верхушкой на верхушке первой пирамиды. Ее собрали из черного камня – гагата, или оникса, или угля, – и она закрывала собой бо́льшую часть неба за ней. То, как она стояла там, монолитная, словно наделенная правом балансировать таким вот образом, было довольно жутко и странно, но Присси уже привыкла к жутким и странным вещам, привыкла игнорировать их, а потому повернулась к пирамиде спиной и оставила пирамиду тяжело висеть там, где ее не должно было быть.

Она спустилась в поле, которое, по крайней мере, имело благосклонность оказаться у нее под ногами, там, где обычно была голая земля.

Дул мягкий теплый ветерок, создавая медленные широкие волны из травяных стебельков, идеальную желтую рябь, дававшую представление о контурах земли под ней и обнимавшую холмы.

Люди шли по траве, наслаждаясь воздухом, зацелованные солнцем, кожа у них была гладкая, осанка – красивая. Они были высокими, и, хотя лицами отличались от нее, Присси казалось, что держат они себя, как Дашини.

Высокомерно? Она не знала, годится ли это слово, но подумав, решила, что для нее оно означает нечто подходящее. Презрительно, хотя они, вероятно, заслужили это право.

Одевалась эта высокомерная толпа ничуть не кричаще. На них не было почти ничего – только комбинации, платья, шорты, словно в этих местах никогда не шел дождь и не становилось холодно.

Они не были злобными.

Какими же они тогда были?

Присси не могла сказать.

Чем ближе они подходили, тем больше возвышались над травой. С ними были дети – всякие красивые маленькие ребятишки, приблизительно одного возраста: толстенькие, худые, коротышки, высокие, светловолосые, темноволосые, шумные, застенчивые – разные. На шеях у этих детей были серебристого цвета ожерелья, сверкавшие на солнце.

Их было не меньше сотни, а в траве за ними было еще больше. Плечи у одних возвышались над травой, у других были видны только головы. Она видела лица некоторых – безмятежные и изящные, – а их сверкающие серебряные ожерелья бо́льшую часть времени создавали иллюзию звездного неба в поле, но только в том случае, если небо по ночам выдавалось желтым.

Когда они подошли поближе, Присси увидела, что они смотрят куда-то над ее головой и левее, а ее совершенно не замечают. Она была частью переднего плана сцены, а их интересовал только задний план.

Присси повернулась и увидела, на что они смотрят.

Некоторых удивляло такое большое число пирамид, висящих в воздухе. Других удивляло, что все эти пирамиды в сумме составляют одну большую пирамиду. Третьи удивлялись тому, что наверху в небе над одной большой пирамидой есть еще и другая – перевернутая пирамида, большая и черная, а часть других удивлялась при виде всего этого, поскольку они видели это раньше и думали, что оно осталось позади. Но эти удивленные люди удивились бы еще сильнее, увидев то, что увидела Присси, которая и сама удивилась.

Там, слева от нее, расположилась гигантских размеров Госпожа.

Слово «гигантских» на самом деле мало подходило для данного случая, потому что Присси считала гигантами драконов. Пирамида пирамид была гигантской, и пирамида, перевернутая вверх ногами, тоже была гигантской. Эта госпожа была исполинской. Присси не была абсолютно уверена, что «исполинский» больше, чем «гигантский», но, когда она думала про это, ей хотелось, чтобы так оно и было.

Госпожа была совершенно невероятной: сотни миль в поперечнике, сотни миль в высоту, хотя при этом она и сидела на земле, скрестив ноги.

Нижние части ее ног были выше огромной пирамиды, ее колени были еще выше, ее талия, грудь, руки, плечи – всё это находилось очень-очень высоко. Голова ее находилась так высоко, что трудно было вообразить, как она может дышать на такой высоте, где воздух, как известно, разрежен.

А еще она была совершенно голой, хотя то, как она сидела, свидетельствовало о ее огромной благопристойности, ее кожа была исписана голубыми символами, пиктограммами и иероглифами, обе свои руки она держала по одну сторону, чтобы они скрывали ее громадную грудь. Ее руки напоминали часовые стрелки, показывающие четверть десятого при том, что часовая стрелка находилась слева, а минутная – справа.

Если бы не лицо Госпожи – которое было версией лица постаревшей Дашини, вот только окружали его шипы, а не перья, они расходились в стороны, как лучи света, – Присси не узнала бы ее, потому что большинство тех, кого ты узнаешь, не упираются головой в небеса, вызывая страх своей монументальностью. Присси могла бы принять ее за какую-нибудь до глупости огромную статую, но эта статуя дышала, и ее глаза были открыты.

В одной руке – руке часовой стрелки – она держала солнце, а другую сжала в кулак, но Присси подумала, что, возможно, в этой руке Госпожа держит луну. Это напомнило ей часы с кукушкой, уведомлявшие о погоде над баром в Афанасийском Храме, месте, которое вдруг показалось ей ужасно далеким.

Люди и их детишки в серебристых ожерельях прошли мимо Присси – места, где она стояла и смотрела, выпучив глаза, на Госпожу, – а потом медленно и серьезно двинулись в сторону той по склону. Идти им предстояло миль пятьдесят, подумала Присси, а тропинка туда не особо проложена. Они вполголоса пели на ходу.

Есть одна хорошая игра, в которую играли в трущобах. Кабадди – так ее называли, хотя никто не знал, что означает это слово: то ли пятнашки, то ли салочки, но ты должен был задержать дыхание, когда наступал твой черед, и признать поражение, если делал вдох. Когда ты играл, ты должен был вполголоса говорить «кабадди», повторять снова и снова, подтверждая тем самым, что ты не дышишь. Именно это и делали люди на ходу, только произносили они не «кабадди», а что-то другое, и Присси не могла разобрать что.

Как бы то ни было, они произносили какое-то слово на ходу, и, как ни посмотри, создавалось впечатление, будто Госпожа слушает и улыбается им, что вселяло в Присси страх, поскольку ты не можешь убивать чьих-то дочерей так, чтобы люди спокойно принимали это, и, если она могла видеть этих своих высокомерных последователей, то, вероятно, видела и Присси.

Потом голова Госпожи, как голова в часах с кукушкой, вдруг повернулась, и Присси увидела новое лицо, лицо было то же самое, но с закрытыми глазами и неулыбающимся ртом. Присси солгала бы, если бы сказала, что это ни капли не взволновало ее, как мог бы выразиться Гэм, но сильнее ее взволновала бы мысль о том, что Госпожа смотрит прямо на нее.

Взрослых и детей всё это, казалось, не беспокоило: они остановились, притоптали траву под собой и вокруг и расселись группами. Они болтали, передавали друг другу фляжки с водой и пакеты с сандвичами, или что уж они там ели, – выжидали, когда вернется то, другое, лицо.

Они поманили Присси, эти участники пикника, и поскольку других занятий у нее не было, она подошла и села с ними. Когда к ней подошел один из мальчиков – широкая улыбка, серебристое ожерелье и ямочки на щеках – и предложил ей половину чего-то сочного, она вдруг поняла, что немного проголодалась, а потому взяла сандвич и поблагодарила мальчика.

Говорили они на языке, слов которого Присси не узнавала, но каким-то образом понимала, что они значат. Когда она в ответ произнесла свои слова, ее смогли понять, что показалось ей странным, но вскоре она привыкла.

– Дочь феникса, – сказала одна из них – старушка, которая тем не менее, судя по ее виду, могла поднять Присси и перекинуть через плечо, если ей вдруг пришла бы в голову такая мысль, потому что руки и плечи у нее были мощные, мускулистые, – цвет твоей кожи говорит о жизни под тучами Мордью. Не переживай, твоя белизна со временем пройдет.

Остальные сидевшие вокруг серьезно закивали. Теперь, когда ей об этом сказали, Присси поняла, что цвет ее кожи кажется мучным в сравнении с кожей этих людей.

– Я никогда прежде не была на солнце, – сказала она, – так что вряд ли. – Она закатала рукава на предплечьях, чтобы они могли видеть с обеих сторон.

Они при виде этого рассмеялись, но Присси так и не поняла, почему.

Еще один из них – на этот раз мужчина с длинным носом и печальным взглядом – сказал:

– Это было больно – не быть готовой к смерти в огне?

Остальные перестали смеяться по поводу ее рук, когда он сказал это, и Присси была за это благодарна, но теперь они все смотрели на нее в ожидании ответа, который она не могла дать, поскольку не понимала, о чем идет речь.

– В каком огне? – спросила она.

Мужчина положил свою еду на тарелку – он держал в руке хлебный ролл, в который был завернут салат, – и смёл крошки с колен.

– Как ты умерла, сестренка?

– Разве я мертва? Нет, посмотрите на меня! – сказала Присси. Но гримаса на ее лице, когда он задавал свой вопрос – озадаченная и пренебрежительная – сказала им что-то еще до того, как она раскрыла рот, а когда она говорила, люди брали своих детей на руки и обнимали их, словно она собиралась их выкрасть.

Мужчина с серьезным лицом встал и отошел в сторону к лоскуту травы, на котором никого не было, жестом пригласив Присси следовать за ним, что она и сделала.

– Что случилось? – спросила она, подойдя.

– Ты пришла через Дверь? – спросил он.

Присси кивнула, потому что она пришла через Дверь и не видела смысла врать по этому поводу. Человек сделал шаг назад и свистнул, вставив пальцы в рот.

Долгий, громкий, пронзительный звук расколол тишину и заставил всех на расстоянии в милю повернуться и посмотреть в их сторону.

Когда эхо перестало разносить свист по долине, человек поклонился и пошел прочь от нее – туда, где сидели его соплеменники, хотя ни один из них не смеялся, не ел и не делал ничего другого, кроме как смотрел на нее.

Полицейские не раз за жизнь Присси окликали ее, а потому она верно угадала, что именно это происходит и здесь – этот человек созвал констеблей, и ее собирались передать в руки закона. В прошлом у нее всегда было место, куда она могла убежать, потому что знала Мордью как свои пять пальцев, и, хотя она на всякий случай огляделась, чутье говорило ей: путей для отступления у нее нет – ни канализационных колодцев, ни проулков, ни места встречи, ни чердака, на котором можно укрыться. А потому она с философским спокойствием ждала, когда к ней подойдут, рука с ножом лежала у нее под складками юбки.

Ждать долго ей не пришлось, хотя за ней пришли не какие-то отвратительные громилы в грязных формах и с загребущими руками, ее схватила сверху стая фениксов.

Их было четверо, и они выглядели гораздо холенее, аккуратнее и не столь неухоженными в сравнении с теми, что она видела в Мордью. Она как-то раз оказалась близ небольшой их стаи – все оказывались, – но большинство из них были на последнем издыхании, раненые, в стадии умирания, наполовину разорванные или уже мертвые. Они были потрепанными, те фениксы из Мордью, с выпавшими перьями. Напоминали общипанных куриц, а их глаза были пригашены мутным туманом страдания. Но эта четверка – по одному под левой и правой руками приподняла ее, один подлетел снизу, чтобы она могла сесть на него верхом, а последний пристроился сбоку, чтобы вести наблюдение за процессом – была идеальным образцом с элегантными манерами, чувствительными глазами и гибкими конечностями, которых у каждой птицы было по четыре, и ни одна не сломана, ни одна не болтается.

Они были немного подсвечены огнем – из-под перьев у них начали вырываться клубы дыма, когда они стали подниматься к небесам, а в уголках их глаз появились язычки пламени, как у свечей, – но они не были горячими, а потому Присси не обожгла свои бедра, хотя на той птице, на которой сидела она, не было седла.

Перья у них были мягкие и прохладные, и по большому счету такой способ доставки к власть имущим был не слишком плох.

Феникс-контролер летел впереди наипрямейшим маршрутом к голове Госпожи. Хотя громадная женщина всё еще смотрела в другую сторону, в пункте их назначения Присси не сомневалась, он, ошеломительный, был прямо перед ними, длинные шипы волос Госпожи разлеглись на ее спине и кончались где-то посредине.

Лететь еще предстояло долго – они поднялись всего лишь до конца ягодичного разлома и находились в нескольких милях от него, – потому Присси постаралась извлечь из своего положения максимум и посмотрела вниз на это странное место.

Трущобы в Мордью граничили с Южными Плантациями, и если у ее сестры заканчивались травы – что случалось редко, потому что она питала к ним сильную привязанность и работала в правильном месте, где было легче их достать, – она отправляла Присси собирать свежие на Поля, где они и росли. Естественно, это место было огорожено, но ни одна изгородь не может указывать растению, где ему расти, потому что растения плевать на всё это хотели – к тому же ограды не умеют говорить, – а потому обычно тут росли кусты здесь, кусты там, и никто их не обрывал.

Как бы то ни было, когда она там собирала урожай, срывала осклизлые почки и заворачивала в вощеную бумагу, чтобы оставались свежими, избегая растения, росшие из Живой Грязи, она могла исследовать Поля. Она рада была отдохнуть от грязных мест, где проводила бо́льшую часть своего времени, а потому забиралась на самую низкую ограду, просовывала лицо между стержнями решетки, чтобы бо́льшая часть ее головы находилась за пределами трущоб. Он представляла себе, как будет жить там, в Полях, за городом.

Это был прекрасно.

Если бы она тогда увидела то, что видит сейчас – весь этот мир, подобный желтым, созревающим полям, иногда разделенные, временами заросшие холмы и горы, по которым бродят люди и стада странных животных, озера и реки, леса и всё такое – она бы поняла, что Поля в конечном счете вовсе не прекрасны, потому что это место куда как прекраснее.

Крылья фениксов бьют ей по ушам, дымок, исходящий от них, щекочет ей нос запахом сандалового дерева. Она хотела натянуть жакетку себе на грудь, потому что по мере того, как они поднимались всё выше, становилось прохладнее, но два феникса, державшие ее под руки, так и продолжали держать. Она заглянула одному из них в глаз, и феникс чуть приоткрыл клюв, словно понял ее. Он отпустил ее руку, то же самое сделал и второй феникс. Они оба нырнули вниз – может быть, чтобы подхватить ее, если она упадет – и она застегнула на себе жакетку и как будто немного прижалась к шее того, который нес ее, отчего ей стало еще теплее.

Она чувствовала себя так хорошо, что ей даже стало неловко за свои мысли – ей вдруг ни с того ни с сего пришло в голову, что, если бы она вдруг захотела, то могла бы отсечь голову птице «Натановым ножом». Мысли Короля Теней, подумала она, еще не исчезли полностью. Она проглотила их вместе с множеством других недавних воспоминаний.

Если вы когда-нибудь поднимались на вершину Мордью – или на гору, если вы там бывали, – то вы должны знать, что даже когда вы видите вершину и думаете про себя «Здорово, я почти на самом верху», вы всегда ошибаетесь, потому что до вершины еще много миль.

Именно это и случилось с Присси: она уже видела плечо Госпожи, и фениксы заходили на поворот, чтобы приблизиться к ее лицу, и Присси подумала, что подходит время расплаты или что-то в этом роде, и эта мысль заставила ее выпрямиться и подготовиться, но последняя часть пути длилась вечность – так долго, что ожидание немного утомило ее.

Последняя часть, когда тебе приходится карабкаться, самая утомительная и обескураживающая, потому что ты вводишь себя в заблуждение, убеждая себя, что ты почти на месте, а потом, когда понимаешь, что до вершины еще далеко, ты чувствуешь себя идиоткой, а ноги начинают вести себя так, словно им не осилить остаток пути. Присси не чувствовала усталости, потому что полет птицы взяли целиком на себя, и всё же она злилась, потому что последняя часть никак не кончалась. Она настраивала себя на то, чтобы ответить Госпоже, чью дочь она принесла в жертву и ожидала как минимум получить за это выволочку, даже если ее вины в этом не было. Если дочери родителей не хотят, чтобы их приносили в жертву, то, может быть, дочери родителей не должны не оставлять другим никакого выбора, когда речь идет о принесении их в жертву, правда, ведь так оно и есть, если подумать. А если родители воспитывают своих дочерей так, что те совершают нечто подобное, тогда кого как не самих себя должны винить в смерти дочери такие родители?

Присси держала все эти аргументы у себя в голове, но их бесконечное повторение раз за разом выводило ее из себя. Чем дольше длился полет, тем сильнее эти мысли изматывали ее, тем больше она нервничала. Фениксы изящно порхали вокруг нее, на их лицах сохранялось непроницаемое выражение, говорившее об уверенности в себе, которую и сама Присси рада была бы почувствовать, но ничего такого и в помине не было.

Такие вещи раздражают ужасно, если самообладания и хладнокровия у тебя меньше, чем у истекающей кровью птицы, даже если это огромный, сильный феникс.

В конечном счете профиль Госпожи появился перед ними во всей красе, демонстрируя, что у нее два лица: одно бодрствует, смотрит вдаль, другое спит с закрытыми глазами. Несмотря на это, на каждую сторону у нее было всего лишь по одному ушному каналу в середине ушной раковины, имеющей форму «S», обслуживающей оба лица.

То ли по причине слишком быстрого набора скорости фениксом, когда тот спикировал к земле, а три других феникса разлетелись по сторонам, оставив того, на котором она сидела, в одиночестве, то ли это было обманом зрения, но ухо перемещалось вперед со скоростью, казавшейся опасной. Присси была доставлена в черный туннель внешнего ушного канала, высажена там фениксом, который тут же развернулся и улетел к своим товарищам.

К облегчению Присси, ушная сера отсутствовала, вместо нее была гладкая мраморная поверхность, словно Госпожа была вытесана из скалы. Но она немного подавалась и была теплой на ощупь – Присси плотно прижала ладонь к полу и ощутила тяжелое, медленное сердцебиение.

Она стала размышлять, каким огромным должно быть сердце, если ушная раковина имеет около плюс-минус пятидесяти футов высоты, когда самый громкий звук, какой она слышала, заставил ее прижать ладони к собственным крохотным ушам.

Это был голос, но один бог знает, какие слова он произнес, потому что громкость его была такова, что у Присси заслезились глаза, а все произнесенные слова настолько исказились, что она не разобрала ни одного.

– Прошу прощения! – сказал голос теперь гораздо тише. – Так лучше?

Присси кивнула, но глаза Госпожи смотрели в другую сторону, и тогда Присси крикнула «да» в ушной канал.

– Отлично, – сказала Госпожа. – Приношу извинения за мои ненормальные размеры – это побочный эффект поклонения. Царства вроде этого очень гибки, и мой народ имеет влияние на то, как я выгляжу, не меньше, чем я сама. Как бы там ни было, добро пожаловать на шестой уровень Великой Золотой Пирамиды. Жаль, что добраться сюда стоит таких трудов, я с интересом наблюдала за твоим продвижением.

Присси, решив, что тянуть резину не имеет смысла, начала сразу же с извинений.

– Я прощу прощения за убийство Дашини. У меня не оставалось выбора.

За этим последовала пауза, но люди делают паузы по разным причинам и вовсе не обязательно, что они собираются при этом обрушить свой гнев на другого человека.

– Это не проблема. Король Теней настоящий геморрой, – сказала Госпожа. – Ему нравится, когда люди убивают друг друга. Если бы ты не убила Дашини, то она, вероятно, убила бы тебя. Вот поэтому-то я и держу его в царстве, в котором нет людей.

Присси не чувствовала, что этим проблема решена, а потому извинилась еще раз.

– Не бери в голову. Ты не спрашивала себя, почему она вообще взяла вас с собой? Я думаю, ты и мальчик так или иначе были судьбой предназначены для всей этой мороки.

Присси была здесь на такой высоте, что даже облака, проплывавшие внизу, казались крохотными, подобия хлопковых коробочек на вытянутой руке.

– Там всё пошло прахом, – сказала Присси. – Все ваши ра́и небесные превратились в ад.

Странно было разговаривать с этой богиней и стоять в ее ухе в ожидании ответа.

– И опять я приношу извинения, – сказала Госпожа. – Наверное, моя вина. Я в последнее время мало уделяла внимания сопровождению. Я перехожу на военный режим в связи с приближением Крестового Похода. Боюсь, но это превращает небесный рай в нечто малосущественное.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – сказала Присси, потому что и в самом деле не понимала.

Госпожа рассмеялась, смех ее прозвучал странно.

– Думаю, так оно и есть.

С того места, где стояла Присси, пути вниз не было. Присси переломала бы себе все кости, если бы спрыгнула хотя бы на плечо Госпожи, но она строго придерживалась мнения, что если бы могла уйти, то непременно ушла бы.

– Можете оказать мне услугу? – спросила она. – Я не знаю, что всё это может значить, и не хочу знать. Дашини сказала, что вы можете спасти моего друга Гэма. Она его убила и оставила в месте Волка и Оленя.

Огромная голова дернулась на шее, это развернуло Присси и выкинуло ее из уха. Она думала, что сейчас выпадет из туннеля, заскользит по мочке и погибнет, но один из фениксов подлетел и не дал ей упасть. Он вернул ее на прежнее место, а потом сел лицом к ней, чтобы падения больше не повторялись.

– Конечно, – сказала Госпожа, игнорируя то, что случилось, направление ее лица, кажется, менялось, но она этого даже не замечала. Солнце в ее руке поднялось на еще одну отметину и пускало свои лучи между ее пальцев. – Работа на одно мгновение. Но могу я сделать предложение? Мне нужен наследник, а ты моего наследника убила. У меня нет времени на создание нового, так почему бы это не сделать тебе?

– Что сделать?

– Почему бы тебе не стать новой Госпожой Маларкои? Дашини была следующей, когда меня убил Натан, и ей оставалось только вступить в права наследования. Почему бы в права наследования не вступить тебе? Ты достаточно умна, и по этой причине я вернула тебя к жизни, когда ты задохнулась.

Присси и этого не поняла, но перед ней в воздухе появилась пирамида размером чуть больше, чем девочка, и дверь в ней была размером с девочку. Дверь открылась, и внутри Присси увидела комнату, наполненную всякой всячиной. Присси ничего не могла понять, потому что не узнала ни одного предмета, кроме разве что стола и стула.

– Боюсь, но я не смогу уйти отсюда, – продолжила Госпожа. – Я буду слишком уязвима для мучительств Ассамблеи. Но ты сможешь, только сначала нужно унаследовать статус Госпожи. Ты овладеешь волшебством моего материального царства, ты получишь Золотую Пирамиду. Ты много чего получишь.

Присси, долго не раздумывая, ответила:

– Оно того не стоит.

Она больше не намерена проходить через все эти миры. По крайней мере в одиночку.

– Платить ничего не придется, – сказала Госпожа, читая ее мысли. – Ты уже в Пирамиде. Спасение Гэма – это дело двух лестничных пролетов, просунешь руку в Дверь и вытащишь его. Легко.

– А что потом? Мы вечно будем жить в этой Пирамиде?

Госпожа снова задумалась, а на пробуждающемся просторе ее лица появилось вроде бы озадаченное выражение.

– Ты имеешь в виду изолятор! Это не проблема. Решается просто, если только знаешь как! Просто выпусти стаю фениксов – они сделают эту работу за считаные мгновения.

Присси сделала шаг к новой пирамиде, заглянула в дверь.

– Мне придется это сделать, да? Выпустить стаю? И в чем выгода?

Госпожа и в этот момент могла рассмеяться, но не рассмеялась.

– Маларкои в состоянии войны, Присси. Ты не забыла? И это тебе тоже придется взять на себя.

Присси подумала, что она могла бы взять власть и забыть про войну.

– Это тебе сейчас так кажется, – сказала Госпожа, – но ты не спеши. Игнорировать войну не так-то просто. Ассамблея наступает. Они хотят уничтожить всё это, растворить все эти царства в прежнее ничто, забрать вас всех обратно в учреждение перевоспитания и заставить жить в реальном мире. И это, скажу я тебе, было бы совсем не весело.

Пока Госпожа произносила эти слова, Присси решила, что будет делать. Трущобной девочке вроде нее предлагается нечто ценное, она берет его, несмотря на то, что к нему есть довесок. Почему? Потому что у нее никогда не было ничего своего. Что касается ее лично, то ситуация не может ухудшиться в сколь-нибудь значимой мере, так что заглядывать дареному коню в рот не имеет смысла. Тем не менее она поняла, что у нее остается еще несколько вопросов.

– Дашини сможет вернуться сюда, в ваш рай, теперь, когда она мертва?

Госпожа, возможно, улыбнулась, услышав этот вопрос, но Присси не могла это видеть. Судя по голосу, она всё же улыбалась.

– Ты очень умна для девочки из трущоб, верно? Да, Присси, Дашини вернется сюда. И, отвечая на твой следующий вопрос, она не будет рада, узнав, что я отдала тебе ее город, а отвечая на твой следующий вопрос, она может попытаться вернуть его себе. Но тут опять…

Госпожа продолжила рассуждать, но Присси устала слушать ее, а потому вошла в дверь размером с девочку в пирамиде немногим больше, чем девочка. Дашини может сделать то, Дашини может сделать это, Дашини нужен друг. Бла-бла-бла, не-пойми-что, не-пойми-что, не-пойми-что. Есть тип человека, готового брехать и брехать обо всем на свете, и Госпожа определенно принадлежала к этому типу.

Присси закрыла за собой дверь размером с девочку, и голос колоссальной женщины стих.

– Теперь Госпожа Маларкои я, – сказала себе Присси, – и мой первый приказ всем: дайте мне отдохнуть. Вы мне все до смерти надоели.