Трущобы, крышки люков сточной системы, места кровавых драк, костров, помятые ведра, опаленная и почерневшая одежда на веревках после стирки, тележки, уздечки, инструмент для выделки кож, кузницы, дымоходы, выброшенная морковка, так и оставшаяся несъеденной, пакеты с беконом – пустые, – груды промокших дров: предметы, которые прежде были крепкими и безжизненными, имели определенную форму и размер, теперь растянулись и приобрели новые очертания. Некоторые утончились, вытянулись и сузились, они указывали вверх, оставаясь всё еще прочными, тяжелыми, хотя и вытянутыми, другие под ними казались абсурдными ввиду отсутствия в них изменений, весь город балансировал на каком-то опасном краю. Эти люди, оказавшиеся между хаосом и палтусами и в своем смятении не успевшие убежать, моргали и вздевали руки при виде того, что неминуемо должно было разрушиться и уничтожить их.

Иногда, если Сириус шел напрямик наверх и встречал препятствие на своем пути, которое не позволяло ему кратчайшим путем добраться до логова, правила перспективы и ракурса обманчиво изменяли этот объект, чтобы глаз воспринимал его таким, каким он был прежде. Сосредоточившись на ощущениях своего мистического органа, или подойдя поближе, или переместившись в сторону, он понимал, что в действительности всё иначе. Удлинение и вытягивание было видно отовсюду.

Приятель Сириуса Анаксимандр благодаря своей способности к рационализации, приобретенной им вместе с умением говорить, сделал бы несколько выводов относительно того, почему эти вещи вытянулись и приобрели новую форму. Он мог бы исходить из того, что Господин, вернувшись в свой Особняк, с помощью волшебства придал миру мягкость, а потом переместился вверх, таща всё за собой в небеса, пока Особняк не оказался на нужной ему высоте, после чего он тем же волшебством вернул миру прежнюю прочность, чтобы его дом стоял на твердой земле, а не обрушился на то, что лежало внизу. Обдумав эту мысль, Анаксимандр мог бы связаться со своим приятелем и понятными словами изложить ему свою мысль. Но у Сириуса не было такой собственной рациональной способности, а потому он и не пришел к каким-либо выводам – ему было достаточно знать, что изменения произошли и в течение предсказуемого будущего мир вокруг будет оставаться таким, каким он сделался, а он, Сириус, должен смириться с этим. Вот в чем плюс существования в виде собаки того вида, к которому принадлежал Сириус: почти никакая мелочь не может отвлечь его от цели, а цель состояла в том, чтобы найти способ послужить Натану, хотя этого ребенка вроде уже нет на свете.

Сердце Сириуса, даже когда он бежал по этому странному ландшафту, было полно печали. Собака, которая отлучена от выполнения своего служебного долга, в конечном счете умрет, если только прежде не забудет о своих обязанностях. Если он найдет нового хозяина или повредит голову, что убьет воспоминания, то нынешние эмоции, может быть, перестанут его терзать, но такое случается редко, поскольку установленные им связи прочны. Каждое мгновение его разлуки с хозяином подобно боли, и эта боль усиливается, всё больше становится похожей на боль физическую. Тот, кто постоянно испытывает боль, теряет силы – ему приходится передвигаться неестественным для себя образом, вести себя так, будто он здоров и не испытывает боли, а во всех других случаях подчиняться диктату его страданий и не делать того, что было бы лучше для него.

Сириус пока еще не успел в полной мере почувствовать эффект, к которому приводит такое поведение в длительной перспективе, разве что это повлияло на его настроение. Поначалу кошмар исчезновения Натана занимал всё его существо – тело само себя подстегивает, и это подстегивание затеняет эмоции, – но теперь тело требовало необходимой передышки для своих нервов и позволило подстегиваниям ослабеть, а потому чувство потери Сириуса стало сильнее.

Он остановился и сел в Живой Грязи, кишевшей порчеными палтусами и изуродованными предметами, наверху над собой он увидел стеклянные спирали и, подняв морду к небу, завыл долгим, высоким, дрожащим, неровным воем скорби.

Покончив с этим, он припустил бегом. Собаки долго не останавливаются на своих горестях, и вытье им в этом способствует, но он не поэтому с такой легкостью переходил из одного состояния в другое. Он снова увидел того призрака – призрак стоял, уперев руки в колени. А такая поза – команда собаке подойти поближе.

Сириуса, однако, эта поза не влекла, но он всё же подошел, как если бы испытывал нечто противоположное. Скорее всего его сподвигло на это сильное чувство, которое исходило из его мистического органа, оповещавшее его о том, что к нему приближается нечто из будущего, нечто, возвращающееся во времени, и он должен встретить его там, куда его направит призрак. Вскоре он оказался у входа в длинный черный шрам в земле, у черного и бездонного овала, врезанного в Грязь. В материальном царстве вокруг него располагались существа, покрытые волдырями и тянущиеся к нему. Клубки черноты, сотворенные из прутиков, соединенных между собой суставами, похожими на суставы краба. Их глаза чернее всего были в середине. Они жаждали общения с ним, эти твари, но это была жажда такого же рода, как желание болезни подружиться с вами – грозящее вам унижением во благо этой самой болезни. Они были подобны язвам вокруг губ – такие язвы появляются у человека, заболевшего оспой, которая пришла в него через открытый рот. Сириуса это сходство не отпугнуло: да, он опознал подобие, конечно, но это не давало ему отсрочки, поскольку эхо будущего теперь звучало громче, и никакие подобие или метафора не могут перечеркнуть чувство судьбы, посылаемое этим ощущением.

Она приходит угрожающим призраком, судьба, ее пророчества кажутся невозможными, и даже если вы не вполне понимаете, что именно должно случиться, но чувствительны к знакам, то вам ясно, что оно случится непременно. Сириус и в самом деле был очень чувствительным к знакам, он даже и сотворен-то был, чтобы быть восприимчивым к чувствам такого рода.

Призрак проник между оспенных губ, длинные тянущиеся к нему когти язв не остановили его, и там, куда он проник, ему было видение: он увидел себя самого, вот только это видение росло до ненормальных размеров, становилось на дыбы. Оно было таким ясным, и таким сильным было передаваемое им настроение, что Сириус при любых обстоятельствах проникся бы им, но еще он хотел и следовать ему, чувствуя, что это предуведомление непременно должно привести его к месту, где теперь находится Натан. Поэтому он последовал.

Шрам уходил в сточную канаву, и если бы не чрезвычайные изменения, которые здесь произошли, то Сириус узнал бы в этом шраме тот, в который они когда-то зашли вместе с Натаном. Вот только перед тем, как зайти, ему пришлось вступить в единоборство с клубком, который блокировал вход.

Пока собака была занята этим делом, вдалеке появилась целая армия жаберников числом в тысячу, они скользили, просачивались и крались между зданиями вниз по холму из Особняка. Им еще предстояло пройти некоторое расстояние, но он чувствовал, что они приближаются, а он в то время добрался до середины усаженного шипами палтуса, обнаружил там то, что, вероятно, было мозгом, и разорвал на части зубами. Палтус при этом царапался, колол его и взывал к своим браться и сестрам о помощи, но как противник он больше не представлял серьезной опасности.

Жаберники спустились, звуки их мыслеязыка воспринимались мистическим органом Сириуса, как ругань, услышанная перед рассветом на улице. На спинах они тащили в мешках кучу инструментов и материалов – лопаты, бочки, камни и доски. Клубок не представлял никакой опасности – он был новым, лишенным какого-либо бойцовского духа, и то мизерное внимание, которое потребовалось Сириусу, чтобы разобраться с этим существом, почти не отвлекло его от наблюдений за жаберниками, часть из которых несла совместно, группами, включенные светильники, катила тележки с цементом, подпорками и ограждениями.

От всех них несло Господином и Живой Грязью, измельченной и очищенной.

Призрак скрывался в темноте – как и видение, как и чувство надвигающейся судьбы, – но Сириус был занят жаберниками и раскручивал время входа назад, убивая одного за другим оспенников, одновременно наблюдая за армией, которая, не дойдя до него полмили, свернула в сторону. Они остановились довольно далеко от него в глубоком озерце Живой Грязи, которая пенилась тем же самым гнилостным мерцанием, что он видел раньше в подводной норе.

Если бы он решил продолжить свое наблюдение за ними, то, по своим ощущениям, он вскоре уверовал бы, что они ведут какие-то земляные или строительные работы. Или что засыпают ход, который ведет к Божьей полости, где находился Натан до его возвращения в Особняк Господина.

Этого для Сириуса, когда он своим мистическим органом увидел промежуточные царства, определенно вполне хватило бы для восприятия как факта, а потому он продолжил продвижение в пещеру следом за призраком, на встречу со своей неминуемой судьбой. Будь здесь с ним его приятель Анаксимандр, Сириус нагрузил бы его всеми этими сведениями, чтобы рациональный ум того пса смог всё это кодифицировать, стратифицировать и расположить в правильном порядке, готовом для запоминания и оглашения. Это действие, это чувство раскрепощают, но никогда не имеют особого смысла, однако неспособность Сириуса совершить это действие здесь не указывало на то, что этот жизненный опыт будет утрачен, поскольку этот опыт находился в его сердце или в каком-то внутреннем месте вроде кармана или сумки, в которые можно было упрятать нерешенные проблемы такого рода. И хотя проблема набухала внутри и производила нечто вроде желчности, поедавшей удовлетворенность, которую в ином случае собака могла бы чувствовать, он упрятал это всё до поры и нырнул в черноту.

Здесь та трансформация, что случилась с миром, была ясно выражена в кирпичной кладке и сточных трубах. Эти трубы обычно состоят из большого числа одинаковых блоков прямоугольной формы из обожженной глины, глазурованных и скрепленных известковым раствором. В своем естественном положении они образуют вертикальные и горизонтальные линии почти идеального единообразия, но теперь эти линии искривились и удлинились, местами стали сфероидными или удлиненно-параболическими, они то уменьшались, то увеличивались в объеме цилиндров, собранием которых и была канализационная линия. Выделения, проходящие по трубам, неуправляемо вихрились, собираясь и стопорясь на манер, наводивший на мысли о белой воде на водопаде или после запруды.

Подобные же отклонения от нормы наблюдались и у крыс, которые считали это место своим домом, – эти крысы превратились в горбатых, волосатых, красноглазых, истекающих слюной змей, с зачаточными бобышками ни на что не пригодных конечностей. Эти существа в своем большинстве бились по одному в агонии, погубленные собственными несчастьями, а когда они бросились было на Сириуса в надежде сомкнуть на нем свои челюсти и вернуть себе прежнюю целостность дозой его незараженной крови, он за несколько секунд раскроил им черепа и отшвырнул их прочь. Он установил всеобщую коммуникацию со всей находящейся поблизости живностью, но получил в ответ только отзвуки их боли, возвращенной к нему через его эмпатию.

С каждым пружинистым шагом, сделанным Сириусом к тому месту у входа в логово ребячьей шайки, где теперь находился призрак, судьба становилась всё в меньшей мере предложением и всё в большей – обещанием. Это место осталось единственным в геометрии канализационной системы, не затронутым переменами. Кирпичи вокруг двери были деформированы даже сильнее, чем в других местах, они стали такими тонкими, что, казалось, могут в любой момент разломаться и обнажить под собой ткань холста, но дверь сохранилась в идеально правильном порядке, хотя само понятие «правильность» здесь было странным, настолько всеобъемлющим было искажение, являемое всем остальным миром.

На двери был замок, прежде Гэм открывал его с ловкостью, недоступной лапам Сириуса, владел он волшебством или нет, а призраки обычно не могут взаимодействовать с реалиями вещественного царства, но, когда пес приблизился к двери, раздался щелчок, и дверь отворилась внутрь сама по себе. Внутри он увидел ничуть не изменившуюся спиральную лестницу, которая вела вниз.

Призрак стал спускаться, хотя выходило это у него неубедительно, иногда он поднимался на дюйм-два выше поверхности, иногда его ноги, казалось, уходили в ступени.

Если бы призрак был материальным, когда Сириус начал спускаться рядом с ним, а потом обогнал его, проникнувшись неожиданным наставлением, полученным от мистического органа касательно того, в каком именно месте он должен находиться, то призрак был бы сбит с ног. А так он только замерцал немного, потом потускнел, но в остальном остался неизменным.

Сириус не стал заморачиваться – он пошел по комнатам. Двери он открывал, положив лапу на ручку, а потом надавив не нее. Он просматривал мебель, переворачивал приставные столики, поднимал ковры, уволакивал их с прежних мест.

В те времена, когда он приходил сюда с Натаном, здесь была одна дверь с набивной головой барана над ней, и эта дверь не открывалась, хотя Сириус и чувствовал какой-то ужас за ней. Теперь он знал, что именно туда он и должен попасть. По всему миру рябью разошлись волны, посланные тем, что находилось за дверью. Посредством событий, явленных из будущего, это нечто сообщало, где его искать. В груди у Сириуса вибрировало, словно там находился язык колокола, звонивший близ этого нечто во времени и пространстве.

После поворотов и ступенек Сириус наконец увидел дверь, которую искал. Он прыгнул на нее в надежде, что ему удастся расколоть полотно и снести дверь с петель, но дверь оказалась стальной, без единой доски, без малейшего тепла, которое исходит от дерева, одна неумолимая и начавшая ржаветь неподвижность веса и старого металла, покрашенного и прикрученного к предназначенному для него месту. Сириус шмыгнул носом и тяжело задышал, заскулил жалобно – если этот его скулеж услышал бы Анаксимандр, то немедленно прибежал бы к нему, но его приятель находился где-то далеко. И вместо Анаксимандра к нему подошел призрак. Он жестикулировал, произносил слова, но даже если они и несли какую-то информацию, то Сириус не понял ни слова.

Возможно, существовало какое-то волшебство, какое он мог бы совершить – порыться внутри и найти какой-нибудь нематериальный способ открытия замка с другой стороны, – но никакая собака с ее энтузиазмом и нуждами не похожа на человека. От собаки так просто не отделаешься, к тому же она не знает, что в комнату попасть можно только через дверь. Эти факты и природные склонности, до которых собаке еще нужно докопаться, объясняют, почему он скреб не дверь, а стену, в которую эта запертая дверь была вставлена; поначалу на пол полетели куски штукатурки, поднявшие облако пыли, за этим последовало падение рейки, защищающей стену от спинок стульев, потом щепки деревянной основы, на которую была наложена штукатурка, а затем посыпалась красноватая кирпичная пыль.

Это препятствие было первым, причинившим Сириусу физическую боль, но боль для бойцовской собаки не слишком большая помеха, и хотя кирпич стачивал его когти и ранил подушечки, он продолжал процарапывать его. Когда боль становилась невыносимой, он отдыхал, ударяя плечом о стену, сотрясал цемент между кирпичами, а потом снова принимался скрести когтями. Кирпич покрывался его кровью, но крепление его ослабевало, и в конечном счете часть стены обвалилась на пол кучей строительного мусора.

Так был открыт вход в запертую комнату.

Когда занавеска полощется на ветру, если забыли закрыть окно, она производит разные звуки – хлопки, шуршание, посвистывание, иногда звук рвущейся материи. Этот звук пришел откуда-то изнутри, мучительно высокий и настойчивый. Он был предупредительный и неправильный, с перламутровой аурой, изменчивый, обладавший мистической потенцией, которая грозила снова подавить Сириуса. Несмотря на это, он не стал медлить, а ринулся в дыру в стене, появившуюся после обрушения, и протиснулся в запертое пространство.