Представьте: ваш муж приходит на работу, и начальник вручает ему анкету. “Это просто чтобы узнать, как у кого дела”, – говорят ему. Ответы полностью конфиденциальны, но: “Только, пожалуйста, отнеситесь серьезно”. Вот несколько анкетных вопросов:
• Как часто ваша супруга оказывает вам знаки искреннего внимания?
• Чувствуете ли вы эмоциональную поддержку со стороны вашей супруги в самых важных для вас вопросах?
• Как давно ваша супруга делала вам непрошеный комплимент?
• Как часто ваша супруга говорит “спасибо” и прикасается к вам после того, как вы что-то для нее сделали?
• Фантазируете ли вы когда-нибудь о другом сексуальном партнере? Как часто?
• Скрывали ли вы когда-нибудь от вашей супруги предыдущие сексуальные отношения?
Думаете, это никак не повлияет на ваш брак? Думаете, его мнение о том, насколько вы ему подходите, останется без изменения?
Сравните эти вопросы с формулировками анкеты, которую штат Колорадо предложил ученикам своих начальных школ (им нужно было отмечать степень согласия или несогласия)[276]:
• Я могу рассказывать родителям, что я чувствую по поводу разных вещей.
• Мне нравится, когда мы всей семьей делаем что-нибудь вместе.
• Я обычно ужинаю с семьей.
• Я чувствую близость с членами своей семьи.
• Я провожу время с семьей, занимаясь разными делами, например, покупками, спортивными играми, работой над школьными проектами.
• Родители замечают, когда у меня что-нибудь хорошо получается, и говорят мне об этом.
• Кроме членов семьи, есть и другие взрослые, которым я могу доверять.
• Важные люди в моей жизни часто меня подводят.
Анкеты и опросы, выскакивающие на наших экранах после каждой интернет-покупки и поездки в “Убере”, стали настолько повсеместным явлением в жизни взрослого, что от них легко отмахнуться, как от назойливых пустяков. Но это те опросы, от которых можно отмахнуться. Есть и другие.
Спускаемые вниз государственными ведомствами и чаще всего разработанные центрами по контролю и профилактике заболеваний (CDC) “для оценки психического здоровья учащихся”, опросы проводятся госшколами со всей серьезностью образовательных тестов. Авторов анкет интересуют самые интимные подробности личной и семейной жизни подростков: употребление алкоголя, наркотиков, сексуальная ориентация и, конечно, обязательная теперь информация о расе и гендерной идентичности. Детей спрашивают, чувствуют ли они, что их любят родители или что их поддерживает школа, и в придачу просят детально уточнить, какие они пробовали виды самоповреждения.
Муниципальные органы образования используют полученные результаты, чтобы оправдать постоянно растущую потребность в “психологических ресурсах”, иными словами, в дополнительном финансировании[277]. Формально родителям можно “отписаться” от этих опросов, но в нескольких штатах согласие принимается по умолчанию[278]. Результаты многих из этих опросов загружаются в Систему наблюдения за рискованным поведением несовершеннолетних – базу данных федеральной программы CDC по мониторингу рискованного поведения у детей (а также, если хорошо покопаться, у их родителей).
Я, наверное, никогда бы не увидела этих анкет, если бы не организация “Родители в защиту образования” (Parents Defending Education). Основанная в 2021 году, она подала сотни официальных требований о раскрытии информации и собрала впечатляющую коллекцию анкет, на которые регулярно отвечают ученики начальных и средних школ по всей стране. Эти люди любезно поделилась со мной накопившимся у них материалом.
Категории, на которые поделены вопросы в анкетах, по какому-то нахальному не то расчету, не то совпадению практически во всем соответствуют перечню тем, попавшему под запрет федерального законодательства. Возможно, предчувствуя, что любопытство чиновников от образования к интимным подробностям жизни школьников в какой-то момент может стать слишком неуемным, конгресс в 1978 году принял, а впоследствии дополнительно расширил закон под названием “Поправка о защите прав учащихся” (PPRA). В настоящее время этот закон запрещает школам задавать вопросы по следующим восьми темам:
1. Политическая принадлежность или убеждения ученика или его родителя
2. Психиатрические или психологические проблемы ученика или членов его семьи
3. Сексуальное поведение или предпочтения
4. Противозаконное или самоуличающее поведение учеников
5. Критическая оценка членов семьи ребенка
6. Привилегированное общение между учеником и терапевтом или священником
7. Религиозные убеждения или практики учеников
8. Семейный доход[279]
Как получилось, что федеральное правительство, муниципальные школы и государственные органы здравоохранения настолько осмелели, что считают себя вправе задавать вопросы по темам, перечисленным в запретном списке федерального закона? Благодаря судам: суды постановили, что, если опрос доброволен и анонимен, они не видят причин для возражений[280].
Обширный перечень вопросов о сексуальной ориентации и гендерной идентичности, предназначенный для учеников средних классов, удивляет все же меньше, чем беспечное пренебрежение составителей к уголовному праву. Анкета для несовершеннолетних “Рискованное поведение” образца 2021 и 2023 годов, разработанная CDC, задает детям того же возраста следующий вопрос: “Сколько вам было лет, когда вы впервые вступили в половую связь?”, и предлагает следующие варианты ответа[281]:
A. У меня никогда не было половой связи
B. 8 лет или младше
C. 9 лет
D. 10 лет
E. 11 лет
F. 12 лет
G. 13 лет или старше
Есть специальное слово для обозначения “половой связи”, если в нее вступают дети в любом из перечисленных выше возрастов. Это слово – “изнасилование”.
Но наши органы здравоохранения, по-видимому, не считают, что здесь есть что-то предосудительное, как будто для взрослых совершенно естественно спрашивать детей препубертатного возраста об их сексуальных приключениях. Напрашивающийся вывод из такого вопроса (уверена, что сами школьники его уже сделали): в представлении взрослых у детей, включая даже восьмилеток, может быть интересная сексуальная жизнь.
Подобно недоучившемуся в школе хулигану постарше, подстрекающему малолеток к разным опасным выходкам, авторы анкет интересуются употреблением наркотиков и алкоголя – как самими школьниками, так и членами их семей. Многое из того, о чем могли бы сообщить дети, отвечая на эти вопросы, вполне подпадает под рубрику уголовного признания.
Вот пример: анкета “Рискованное поведение”, разработанная CDC для учащихся старших классов Флориды в 2021 году, спрашивает: “За последние 30 дней сколько раз вы проносили оружие (пистолет, нож, дубинку и т. д.) на территорию школы?”[282] В нескольких других анкетах учеников средних классов просят подробно описать их практику употребления медицинских препаратов и заодно оценить, насколько легко они могут достать запрещенные наркотики: метадон, фентанил, марихуану[283] и рецептурные обезболивающие, которые им не прописывали. (“Хидро”, “окси”, “гэбби”, “трэмми”, перечисляет анкета здоровья учащегося в штате Джорджия[284], по-видимому составленная отделом маркетинга центральноамериканского наркокартеля.)
Для наших целей самый большой интерес представляют вопросы, которые призваны просканировать юные головки на предмет их социальной и эмоциональной адаптированности, а также их истории травм. К этой категории относятся и подробные расспросы о самоубийстве. В анкете “Рискованное поведение” для старших школ Флориды в 2021 году детям от четырнадцати и старше был предложен такой, совершенно стандартный набор вопросов социально-эмоционального характера:
• За последние 12 месяцев у вас когда-нибудь было чувство такой грусти и безысходности в течение двух или более недель подряд, что вы прекращали заниматься своими обычными делами?
• За последние 12 месяцев вы когда-нибудь всерьез задумывались о попытке самоубийства?
• За последние 12 месяцев вы когда-нибудь составляли подробный план совершения самоубийства?
• За последние 12 месяцев сколько раз вы осуществляли попытку совершить самоубийство?
• Если вы пытались совершить самоубийство в течение последних 12 месяцев, была ли результатом какой-либо из попыток физическая травма, отравление или передозировка, которые потребовали медицинского вмешательства врача или медработника?[285]
Не отстает от анкеты для старшеклассников и анкета “Поведение и здоровье” для учеников средних классов Флориды, подготовленная CDC в том же 2021 году. В ней авторы с задором естествоиспытателя спрашивают следующее:
• В течение последнего года делали ли вы что-нибудь, чтобы намеренно причинить себе боль, не желая умереть, – например, нанести порезы или ожоги?
• Вы когда-нибудь принимали участие, в одиночку или в компании, в игре или испытании, в которых нужно было довести себя до головокружения или потери сознания, специально чтобы получить это ощущение? (Такая игра/испытание может иметь названия “Задушись”, “Обморок”, “Отключись”, “Вырубись” или “Туши свет”.)
• В течение последнего года у вас когда-нибудь было чувство такой грусти и безысходности в течение двух или более недель подряд, что вы прекращали заниматься какими-нибудь обычными делами?
• Вы когда-нибудь всерьез задумывались о самоубийстве?
• Вы когда-нибудь подробно думали о том, как вы могли бы покончить с собой?
• Вы когда-нибудь пробовали покончить с собой?[286]
Вы, наверное, думаете: какой садист подсовывает такое детям в средних классах? “Вы когда-нибудь всерьез задумывались о самоубийстве?” – таким вопросом один подросток может задирать другого в мессенджере или тролль мутить воду в социальных сетях. Любой семиклассник, если он еще не знаком с игрой “Обморок”, она же “Туши свет”, обязательно захочет узнать о ней поподробнее. Профессионалов индустрии психического здоровья, которые раскладывают листочки с такими вопросами на парты одиннадцатилетних детей – чтобы удовлетворить любопытство госорганов или школы, – хорошо бы держать от детей подальше.
Но мы еще не закончили! Вот вопрос с ответами, которые в 2022 году были предложены шестиклассникам в Джорджии, – они читаются как инструкция от Ганнибала Лектера, как сценарий постепенного доведения до психоза:
Если в течение последних 12 месяцев вы всерьез задумывались о том, чтобы сознательно причинить себе боль, какая причина больше на вас повлияла? Отметьте все подходящие варианты:
• Я не задумывался всерьез о том, чтобы сознательно причинить себе боль
• Нагрузка в школе
• Проблемы со сверстниками или друзьями
• Социальные сети
• Семейные обстоятельства
• Издевательства
• Школьные оценки или успеваемость
• Школьные взыскания или наказания
• Ссора или разрыв с партнером/девушкой/парнем
• Насилие на свидании
• Наркотики или алкоголь
• Другое[287]
Анкеты для школ Флориды спрашивают, какие конкретные меры принимали старшеклассники, чтобы похудеть, – возможные ответы варьируются от голодания до злоупотребления слабительными[288]. Естественно, ни одна старшеклассница не проигнорирует это краткое пособие по снижению веса.
Школьные психологи клянутся и божатся, что если начать расспрашивать подростка, думал ли он о самоубийстве (и как часто), это не повысит вероятности того, что он попытается это сделать. Но даже если никто из подростков не наложит на себя руки после такого всестороннего допроса, нет сомнения, что в их глазах самоубийство нормализуется самой этой процедурой. Будь вы таким ребенком-старшеклассником, вы могли бы даже решить, что, наверное, почти все в школе об этом думают.
Некоторые исследования подтверждают, что опросы о самоубийстве не увеличивают его реальную частоту, – хотя они могут и не учитывать то громадное количество упоминаний самоубийства, которое окружает сегодня учеников средних и старших классов: номера горячей линии для самоубийц, развешанные в туалетах школ старше начальной, а в Южной Каролине, Аризоне, Иллинойсе и Калифорнии еще и пропечатанные на ученическом билете каждого старшеклассника[289]. Ни одно из существующих исследований не говорит и о том, могут ли постоянные вопросы о самоповреждении (с подсовыванием исчерпывающего перечня популярных методов и обоснований) сказываться на появлении в юных головах разных новых интересных идей о том, чем занять свои руки.
Правда, клятвы авторов анкет в их безвредности порой опровергают сами анкеты. Например, в Иллинойсе опрос несовершеннолетних 2022 года для восьмиклассников завершается следующим текстом: “Если какие-нибудь вопросы анкеты или ваши ответы вызвали у вас чувство дискомфорта или обеспокоенности и вы хотели бы с кем-то обсудить свои чувства, поговорите с консультантом вашей школы, учителем или другим взрослым, которому вы доверяете”. Если школьнику некомфортно говорить и с этими взрослыми, анкета адресует его к тематическим горячим линиям: по самоубийствам, сексуальному насилию, кризисам общего характера[290].
Анкета “Здоровая молодежь” штата Вашингтон содержит похожее предостережение вместе с приглашением позвонить по кризисному телефону[291]. В Висконсине анкеты для средних и старших классов заканчиваются тем же: предупреждением о том, что опрос может спровоцировать стресс и что ученику, может быть, понадобится поговорить со школьным консультантом, социальным работником “или каким-нибудь другим доверенным взрослым”[292].
По крайней мере, теоретически разработчики анкет признают, что опрос может вызывать у детей эмоциональное беспокойство. В связи с чем сразу возникает вопрос: а зачем вообще они их проводят?
Наверное, самые крамольные из всех анкетных вопросов – те, что заставляют детей критически оценивать своих родных и фиксировать эту оценку на бумаге. В анкете для несовершеннолетних штата Аризона 2022 года ученикам средних и старших классов предлагается “подумать о людях, которых вы считаете своей семьей (например, родители, приемные родители, бабушки и дедушки и т. д.)” и ответить на следующие вопросы одним из четырех вариантов: “НЕТ! нет, да, ДА!”
• В моей семье часто оскорбляют друг друга или кричат друг на друга.
• В моей семье мы снова и снова спорим об одних и тех же вещах.
• Если бы вы выпили немного алкоголя без разрешения родителей, стали бы родители на вас ругаться?
• Родители спрашивают мое мнение, прежде чем принимать большинство касающихся меня семейных решений.
• Вы чувствуете, что очень близки к матери?
• Вы чувствуете, что очень близки к отцу?
• Вы делитесь своими мыслями и чувствами с матерью?
• Вы делитесь своими мыслями и чувствами с отцом?
• Вам нравится проводить время с матерью?
• Вам нравится проводить время с отцом?[293]
Как бы ни влияли нейтральные расспросы школьников о самоубийстве на их реальные мысли о самоубийстве, просить их подробно обдумать и отчитаться о состоянии своих отношений с другими людьми – принципиально другое дело. Как хорошо известно любому, у кого есть друг-враг, от вопроса, касающегося вашей жизни и отношений, поставленного в правильно выбранной ситуации, может стать совсем невесело.
Возьмите, например, следующие утверждение и вопрос, адресованные ученикам восьмых – двенадцатых классов в Аризоне[294]:
• Родители замечают, когда у меня что-нибудь хорошо получается, и говорят мне об этом.
• Как часто родители говорят вам, что гордятся каким-нибудь вашим поступком или достижением?
Или вот еще серия вопросов для учеников седьмых – двенадцатых классов (возраст от тринадцати и старше) в Индиане:
• Как часто родители говорят вам, что гордятся каким-нибудь вашим поступком или достижением?
• Заметили бы родители, если бы вы не пришли домой вовремя?
• Если бы у меня была личная проблема, я бы мог попросить маму или папу мне помочь.
• Насколько было бы плохо, по мнению ваших родителей, если бы вы: употребляли метамфетамины?.. героин?.. рецептурные лекарства, которых вам не прописывали?.. украли бы что-нибудь ценой больше пяти долларов? (Варианты ответа: “Очень плохо”, “Плохо”, “Не очень хорошо”, “Вообще не плохо”.)[295]
Есть и другой тип вопросов – таких, что если идентифицировать отвечавшего, то нужно звонить в службу опеки. Посмотрите на следующую серию, предназначенную для восьмиклассников в Иллинойсе:
• Сколько дней в неделю вы остаетесь после школы без присмотра взрослых?
• В дни, когда вы остаетесь дома после школы без присмотра взрослых, сколько часов в день вы обычно предоставлены сами себе?
• Если бы вы выпили пива, вина или крепких спиртных напитков (например, водки, виски или джина) без разрешения родителей, стали бы родители на вас ругаться?
• Если бы вы пошли на вечеринку, где пьют алкоголь, стали бы родители на вас ругаться?
• Когда меня нет дома, один из моих родителей/опекунов знает, где я и с кем.
• Родители/опекуны спрашивают, сделал ли я домашнее задание.
• Если вы не придете домой вовремя, будут ли знать об этом ваши родители/опекуны?[296]
Или вот из ученической анкеты в штате Миссури, которая предназначена для шестиклассников:
• Как часто члены вашей семьи оскорбляют друг друга или кричат друг на друга? Никогда (1). Не очень часто (2). Иногда (3). Довольно часто (4). Все время (5)[297].
Забудем на секунду, что для персональных данных о семье и психическом здоровье ребенка постоянно существует риск утечки[298] – по умыслу или недосмотру, – что личная медицинская информация может легко распространяться и продаваться куда и кому угодно. Даже если результаты никогда не просочатся в публичную сферу, опросы вторгаются в частную, священную зону семьи. В это твое собственное и ничье больше уютное убежище, где ты прощаешь маму за то, что она забыла тебя спросить, как прошла презентация отчета по книге, потому что она много работает, вымотана и даже иногда капризна. Ты не видишь ничего страшного, когда родители оставляют тебя дома на час, чтобы съездить в аптеку, или на рынок, или даже на свидание, потому что тебе двенадцать и у тебя есть телефон, которым ты при необходимости сможешь воспользоваться.
Опросы выдают онтологию их авторов – их взгляд на мир и на то, какие вещи его составляют. И в мире этих опросов психотравма если не вездесуща, то, по крайней мере, цветет пышным цветом. Дурное обращение и невнимание живут в каждом доме. Употребление наркотиков повсеместно, даже среди школьников средних классов. Восьмилетние дети “вступают в половую связь”. Горе и страдание как наводнение грозит затопить собой всех детей мира.
Несомненно, на свете есть дети, с которыми отвратительно обращаются в семье или про которых никто не вспоминает, которые употребляют наркотики в средней школе и которые являются жертвами изнасилования. Никто не будет этого отрицать. Каждый порядочный человек хотел бы им помочь. Но опросы не помогают этим детям. (Они ведь как минимум анонимны.) Опросы просто предъявляют всем детям без разбора мрачную онтологию падшего мира и убеждают их, что они в нем живут.
По меньшей мере опросы провоцируют критику отношений между ребенком и родителями – провоцируют опрашиваемого обратить внимание на недостатки. Они подталкивают ребенка к мысли, что, возможно, его не так сильно любят и эмоционально поддерживают, не так хорошо о нем заботятся, как он обычно думал.
Учитывая все эти инсинуации, которые индустрия психического здоровья распространяет в отношении семьи, было бы разумно ожидать появления множества молодых людей, решивших, что в детстве их ужасно игнорировали или подвергали эмоциональному насилию. У нас явится новое поколение, которое с пугающей частотой будет обрывать контакты с любящими родителями.
Для заполнения бланка приемного покоя в психиатрических больницах будущим пациентам нужно ответить на следующие вопросы:
• За последние 12 месяцев у вас когда-нибудь было чувство такой грусти и безысходности в течение двух или более недель подряд, что вы прекращали заниматься своими обычными делами?
• За последние 12 месяцев вы когда-нибудь всерьез задумывались о попытке самоубийства?
• За последние 12 месяцев вы когда-нибудь составляли подробный план совершения самоубийства?
• За последние 12 месяцев сколько раз вы осуществляли попытку совершить самоубийство?
• Если вы пытались совершить самоубийство в течение последних 12 месяцев, была ли результатом какой-либо из попыток физическая травма, отравление или передозировка, которые потребовали медицинского вмешательства врача или медработника?[299]
Шучу. Это всего лишь стандартный набор вопросов, которые задают старшеклассникам государственных школ в нескольких штатах – всего лишь ради того, чтобы иметь актуальную информацию об их самочувствии[300].
То же самое касается и следующих вопросов для учеников средних классов в штате Делавэр:
• В течение последнего года у вас когда-нибудь было чувство такой грусти и безысходности в течение двух или более недель подряд, что вы прекращали заниматься какими-нибудь обычными делами?
• Вы когда-нибудь чувствовали грусть, пустоту внутри, безысходность, злость или беспричинную тревогу?
• Когда вы чувствуете грусть, пустоту внутри, безысходность, злость или беспричинную тревогу, как часто вы получаете необходимую помощь?
• В течение последнего года делали ли вы что-нибудь, чтобы намеренно причинить себе боль, не желая умереть, – например, нанести порезы или ожоги?
• Иногда при мысли о будущем люди чувствуют себя настолько подавленными, что могут задуматься о самоубийстве. Вы когда-нибудь всерьез задумывались о самоубийстве?
• Вы когда-нибудь подробно думали о том, как вы могли бы покончить с собой?
• Вы когда-нибудь пытались покончить с собой?[301]
Авторы этих анкет будут уверять, что вопросы сформулированы ими в нейтральном духе, однако возникает впечатление, что содержание многих из них предполагает такой уровень фрустрации и подавленности, который относительно редко можно встретить у учеников средних классов. (“Когда вы чувствуете грусть, пустоту внутри, безысходность, злость или беспричинную тревогу…”) Другие вводят новую информацию. (“Иногда при мысли о будущем люди чувствуют себя настолько подавленными…”) И все они явно кажутся напрашивающимися на утвердительный ответ.
Почему же так много профессоров психологии спешили убедить меня, что эти опросы не оказывают негативного влияния на респондентов? В какой-то момент один из них сжалился надо мной и сказал правду: “Знаете, от этих опросов зависит наша работа”. Он имел в виду: “Мы не можем признать, что опросы могут вредить опрашиваемым – мы лишимся нашего главного инструмента”.
Я поняла, что мне нужно поговорить с психологом с многолетним клиническим и научным опытом, чья работа не зависит от опросов и кто не испытывает страха перед студентами и администраторами, распространенного даже среди профессоров с гарантией от увольнения. Я связалась с Джорданом Питерсоном. Мы разговаривали по зуму. В бледно-голубой оксфордской сорочке, топорщившейся на его худощавом теле, Питерсон был явно бодр и в хорошем настроении. Он мгновенно отбивал мои вопросы, параллельно расправляясь ножом и вилкой с внушительными кусками стейка.
Я начала с того, что рассказала Питерсону об анкетах и зачитала примеры реальных вопросов, а также передала заверения многих профессоров-психологов, согласно которым связь между многократными расспросами школьников о самоповреждении и реальными попытками самоповреждения ничем не доказана. Именно так они мне и говорили: абсолютно никаких доказательств.
“Они просто не знают соответствующей литературы”, – сказал Питерсон. По его словам, действительно был один разовый опрос, проведенный среди подростков в качестве скринингового теста на склонность к самоубийству, и он на самом деле не выявил краткосрочного усиления депрессивного аффекта, измеренного два дня спустя[302]. Но это исследование, проведенное двадцать лет назад, едва ли верно отражает опыт современных подростков, которых просто-таки засыпают вопросами об их склонности к членовредительству.
Кроме того, из-за высокой степени заразности самоубийства и членовредительства в подростковой среде, сказал Питерсон, взрослые должны быть чрезвычайно аккуратны с детьми и отсеивать любые наводящие вопросы. “Ну вот, например: «Когда ты в последний раз думал о том, чтобы порезать себе запястья?» Вы знаете, сколько информации содержится в этом утверждении?”
Он начал перечислять: “Во-первых, главная информация: «Ага, люди этим занимаются». Следующий кусок информации: «Ты мог бы этим заниматься». Следующий кусок информации: «Шанс, что ты этим занимаешься, так велик, что я могу спросить тебя об этом как ни в чем не бывало». И следующий посыл такой: «А ты-то что, какой-то особенный, что ты этим не занимаешься?»”
Опасения Питерсона вполне обоснованны. Высокая заразность самоубийств и членовредительства у подростков давно и прочно установлена[303]. Вновь и вновь исследования демонстрировали, что репортажи СМИ о самоубийствах увеличивают их частоту в подростковой среде[304]. В 1980-х годах, когда в столице Австрии скоординированными усилиями было достигнуто ограничение освещения прессой самоубийств в метро, это дало ошеломляющий эффект: количество таких самоубийств сократилось на 75 %[305].
Согласно информации CDC, риск подражательного поведения в случае самоубийств особенно высок, когда эта тема подается в возвышенных тонах; когда самоубийство обсуждается избыточно или многократно и такое обсуждение становится предметом интереса молодежи из группы риска; когда самоубийство преподносится как способ справиться с жизненными проблемами и когда подробно описывается его метод[306].
Такое ощущение, что авторы школьных анкет прочитали этот перечень и, наоборот, сознательно решили включить все пункты: рекламу самоубийства как того, чем занимаются подростки; избыточное и многократное его обсуждение; подачу его как способа справиться с личными проблемами; подробное описание методов.
Возьмите опрос, разработанный CDC и проводимый среди учащихся средних школ в Делавэре. “Следующие 3 вопроса касаются попытки самоубийства, – сообщает текст детям, младшим из которых двенадцать лет. – Иногда при мысли о будущем люди чувствуют себя настолько подавленными, что могут задуматься о самоубийстве”[307]. Это очень даже похоже на преподнесение самоубийства как способа справиться с личными проблемами.
Анкеты не скупятся на “подробное описание методов”. Помните, в анкете 2021 года “Здоровье и поведение” для учеников средних классов во Флориде спрашивалось: “В течение последнего года делали ли вы что-нибудь, чтобы намеренно причинить себе боль, не желая умереть, – например, нанести порезы или ожоги?”[308]
Как мы видели в случае знаменитой кампании D.A.R.E., она привела только к росту употребления наркотиков среди подростков, и, не исключено, именно по этой причине: она вполне могла вызвать любопытство к тому самому занятию, престиж которого надеялась уронить в их глазах[309].
То же самое подтверждают и многие мои беседы с подростками: у них возникает ощущение, что почти все вокруг них находятся на грани нервного срыва.
Провозглашая целью образования “ребенка в целом”, говоря о “травмоориентированной заботе”, педагоги выходят навстречу каждому ребенку с эмоциональным аналогом больничной каталки, практически упрашивая его в нее лечь. Они не тратят время на разбирательство в том, кому на самом деле трудно стоять на ногах, потому что каждого ребенка поощряют относиться к себе как к носителю тяжкого психического бремени. Они непрерывно инструктируют каждого ребенка думать только о себе и своих трудностях.
Поглощенность своими чувствами (Питерсон называет это “авторефлексией над состоянием ощущений”) и невротическое страдание практически неразличимы и по клиническеим показателям, и по психометрическим. “В той мере, в какой вы думаете о себе, вы находитесь в состоянии подавленности и тревожности, – сказал Питерсон. – Между думанием о себе и состоянием подавленности и тревожности нет никакой разницы. Это одно и то же”[310].
Поскольку между тревожностью и депрессией существует высокая коморбидность (они часто встречаются одновременно) и их часто лечат одними и теми же лекарствами, заявление Питерсона не так уж и неправдоподобно, как может показаться. Тревожность с депрессией могут быть разными аспектами одной и той же привычки психики: слишком много думать о себе. Это не значит, что в тревожности и депрессии виноваты вы сами или что каждый тревожный или подавленный человек запросто способен вылечиться сам. Но отсюда действительно можно сделать вывод, что у тех, кого эти состояния беспокоят в более мягком варианте, есть шанс взять под контроль свое настроение, переключив фокус внимания вовне.
Вот прием, который Питерсон часто использовал в своей клинической практике. Своим пациентам-социофобам он рекомендовал следующее: когда идете на вечеринку, думайте о том, чтобы помочь расслабиться другим. Полностью сосредоточьтесь на том, что могут чувствовать другие. Сделайте что-нибудь приятное кому-то другому. Перестаньте думать о себе[311].
“Делая так, что наши дети становятся навязчиво сосредоточены на своем автономном «я», мы достигаем лишь того, что вырываем их из их социального контекста, изолируем их и делаем их невротиками, – сказал Питерсон. – И поэтому, если какой-нибудь клиницист говорит вам, что нет никакой связи между постоянным дониманием людей по поводу их психического здоровья и тем, что они несчастны… Эти люди – профаны. Они понятия не имеют, о чем говорят”.
Именно наш социальный контекст сохраняет нас в здравом уме, сказал Питерсон. Специалисты по психическому здоровью обычно предполагают, что это здоровье где-то у нас в голове. Но это не так – по крайней мере, не полностью. “Психическое здоровье – это гармония, возникающая как следствие включенности в многочисленные социальные институты”, – добавил он.
Если бы мы дали детям просто играть и жить, относительно свободно, в их социальном мире – без нашего контроля, советов и вмешательств, – в норме они бы сами научились взаимодействовать с другими людьми, и большинство чувствовало бы себя менее подавленными. Нам, возможно, понадобилось бы пресекать редкие случаи издевательств. Но в остальном быть, например, частью команды по софтболу или отряда девочек-скаутов, делиться с лучшим другом секретами, которыми вы не делитесь с мамой, – это то, что держит подростков в равновесии и что запускает непредсказуемый процесс открытия и творчества, результатом которого становится стабильная личность.
Вместо этого школы регулярно вклиниваются между родителем и ребенком или между детьми и их сверстниками. Школы побуждают ребенка рассматривать свое существование и личность в отрыве от всего. Школы подталкивают детей к тому, чтобы прокручивать в голове неудачи и разочарования – и чувствовать себя все более и более одинокими.
Это совсем не то же самое, что спрашивать ребенка о том, о чем взрослые всегда спрашивали детей: “Как дела в школе?”, “Как тебе твои учителя?”, “Как бейсбольная команда?”, “Как тебе нравится учиться в седьмом классе?”, “Как дела у семьи?”, “Что вам рассказывают в школе?”, “Какой у тебя любимый предмет?”. Всё это прекрасные вопросы, которые могут иногда побудить ребенка к размышлениям о жизни. Но в каждом случае посыл тот же самый: ты – часть общества, коллектива, семьи, команды. Что ты думаешь о мире, в котором живешь?
Но спросите ребенка: “Как ты сегодня себя чувствуешь?” – как это на регулярной основе сейчас делают наши школы, – и вы вырвете его из его мира. Вы просите его думать о себе как о свободной частице, мечущейся по вселенной и не имеющей своего места. Такого рода мысленный настрой является дестабилизирующим по самой своей сути. Может быть, он ничем не отличается от того, что мы просто называем несчастьем.