В ночь перед похоронами Сэл не спала, тоскуя по Гарри и тревожась о том, как ей жить дальше без его заработка.

Тело его, завернутое в саван, лежало в холодной церкви, а она осталась в их постели одна. Постель казалась пустой, и ее то и дело пробирала дрожь. Последний раз она спала одна в ночь перед свадьбой, восемь лет назад.

Кит лежал на маленькой кровати, и по его дыханию она поняла, что он спит. Он хотя бы мог забыть свое горе во сне.

Разрываемая горько-сладкими воспоминаниями и тревогой о будущем, она забылась короткой дремой, пока не увидела свет по краям ставен, а затем встала и разожгла огонь. Она сидела за прялкой, пока не проснулся Кит, а потом приготовила им на завтрак хлеб с жиром и чай. Скоро она станет слишком бедна, чтобы покупать чай.

Похороны были назначены на вторую половину дня. Рубашка Кита истерлась и порвалась так, что ее уже было не зашить. Ей не хотелось, чтобы сегодня он выглядел плохо. У нее была старая рубаха Гарри, которую можно было перешить на мальчика, и она села кроить и шить.

Заканчивая работу, она услышала выстрелы. Это Уилл Риддик стрелял куропаток на Мельничном поле. Это он был виновен в ее внезапной нищете. И он должен был что-то с этим сделать. Гнев подступил к горлу, и она решила пойти к нему.

— Оставайся здесь, — сказала она Киту. — Подмети пол.

Она вышла в холодное утро.

Уилл был в поле со своим черно-белым сеттером. Когда она подошла к нему сзади, из соседнего леса вспорхнула стая птиц, и Уилл, проводив их ружьем, выстрелил дважды. Он был хорошим стрелком, и две птицы — серые, с полосатыми крыльями, размером с голубя — затрепетали и упали на землю. Из-за деревьев вышел мужчина, и Сэл узнала жидкие волосы и костлявую фигуру Платтса, дворецкого из усадьбы. Очевидно, он выгонял для Уилла птиц.

Собака бросилась туда, где они упали. Она принесла одну птицу, затем вторую.

— Еще! — крикнул Уилл Платтсу.

К этому времени Сэл уже подошла к тому месту, где стоял Уилл.

Она напомнила себе, что, оскорбляя власть имущих, ничего не добьешься. Их можно было уговорить, задобрить или даже пристыдить, чтобы они поступили правильно, но нельзя было взять нахрапом. Любая попытка надавить лишь делала их упрямее.

— Чего тебе? — грубо спросил Уилл.

— Мне нужно знать, что вы собираетесь для меня сделать… — Она добавила с опозданием: — Сэр.

Он перезарядил ружье.

— А с чего я должен для тебя что-то делать?

— Потому что Гарри работал под вашим началом. Потому что вы перегрузили телегу. Потому что вы не послушали предостережения дяди Айка. Потому что вы убили моего мужа.

Уилл покраснел.

— Он сам во всем виноват.

Она заставила себя говорить мягким, рассудительным тоном.

— Кое-кто, может, и поверит в то, что вы им наговорили, но вы-то знаете правду. Вы были там. И я тоже.

Он стоял небрежно, свободно держа ружье, ствол которого смотрел на нее. Она не сомневалась, что угроза была намеренной, но не верила, что он спустит курок. Трудно было бы выдать это за несчастный случай всего через два дня после того, как он убил ее мужа.

— Полагаю, ты хочешь получить от меня подачку, — сказал он.

— Я хочу то, что вы у меня отняли, — заработок моего мужа, восемь шиллингов в неделю.

Он сделал вид, что его это забавляет.

— Ты не можешь заставить меня платить тебе восемь шиллингов в неделю. Почему бы тебе не найти другого мужа? — Он смерил ее взглядом с ног до головы, с презрением оглядев ее серое платье и самодельные башмаки. — Должен же найтись кто-то, кто тебя возьмет.

Она не обиделась. Она знала, что нравится мужчинам. Сам Уилл не раз смотрел на нее с похотью. Впрочем, она и представить не могла, что снова выйдет замуж.

Но сейчас этот довод был ни к чему. Вместо этого она сказала:

— Если это случится, можете перестать мне платить.

— Я не собираюсь и начинать.

Раздался хлопот крыльев — снова взлетела стая, — он развернулся и выстрелил. Еще две куропатки упали на землю. Собака принесла одну и побежала за другой.

Уилл поднял птицу за лапки.

— Вот, держи, — сказал он Сэл. — Возьми куропатку.

На ее светло-серой грудке была кровь, но она была еще жива. У Сэл возникло искушение взять ее. Из куропатки она могла бы приготовить прекрасный обед для себя и Кита.

— В качестве компенсации за твоего мужа, — сказал Уилл, — по цене примерно как раз.

Она ахнула, словно он ее ударил. Она не могла перевести дух, чтобы заговорить. Как он смеет говорить, что жизнь ее мужа стоит как куропатка. Задыхаясь от ярости, она повернулась и зашагала прочь, оставив его с птицей в руке.

Она кипела от злости, и, останься она дольше, непременно сказала бы какую-нибудь глупость.

Она пересекла поле, направляясь домой, но потом передумала и решила пойти к сквайру. Он был не принц из сказки, но и не так плох, как Уилл. И что-то для нее они должны были сделать.

Парадная дверь усадьбы была для деревенских жителей под запретом. У нее возникло искушение нарушить это правило, но она колебалась. Она не хотела идти через черный ход и встречаться со слугами, ведь они бы настояли, чтобы она подождала, пока они спросят сквайра, примет ли он ее, а ответ мог быть и «нет». Но была и боковая дверь, которой пользовались деревенские, когда приходили платить ренту. Она знала, что оттуда короткий коридор вел в главный холл и в кабинет сквайра.

Она обошла дом сбоку и попробовала дверь. Та не была заперта.

Она вошла.

Дверь кабинета была открыта, и оттуда тянуло табачным дымом. Она заглянула внутрь и увидела сквайра за столом: он курил трубку и что-то писал в гроссбухе. Она постучала в дверь и сказала:

— Прошу прощения, сквайр.

Он поднял голову и вынул трубку изо рта.

— Что вы здесь делаете? — раздраженно спросил он. — Сегодня не день уплаты ренты.

— Боковая дверь была не заперта, а мне нужно срочно с вами поговорить.

Она шагнула внутрь и закрыла за собой дверь кабинета.

— Вам следовало воспользоваться входом для слуг. Что вы о себе возомнили?

— Сэр, я должна знать, что вы для меня сделаете теперь, когда я потеряла мужа. Мне нужно кормить и одевать ребенка.

Он колебался. Сэл подумала, что сквайр Риддик, будь его воля, уклонился бы от ответственности. Но, как ей казалось, его мучила совесть. На людях он, вероятно, станет отрицать вину Уилла в смерти Гарри. Но он был не столь жестокосерден, как его сын. Она увидела, как нерешительность и стыд промелькнули на его багровом лице. Затем он, казалось, ожесточился и сказал:

— Для этого у нас есть пособие для бедных.

Домовладельцы в деревне ежегодно платили налог на помощь беднякам прихода. Фондом распоряжалась Церковь.

— Обратитесь к ректору, — сказал сквайр. — Он чиновник по надзору за бедными.

— Сэр, ректор Риддик ненавидит методистов.

С видом человека, выкладывающего козырную карту, сквайр сказал:

— Тогда вам не следовало становиться методисткой, не так ли?

— Пособие для бедных не должно предназначаться только тем, кто согласен с ректором.

— Деньги раздает Англиканская церковь.

— Но это ведь не церковные деньги, правда? Они поступают от домовладельцев. Неужели они ошибаются, доверяя Церкви быть справедливой?

Сквайр вышел из себя.

— Вы из тех, кто считает, что должен поучать старших, не так ли?

Надежда покинула Сэл. Спор с теми, кто правил, всегда заканчивался так. Джентри были правы, потому что они были джентри, невзирая на законы, обещания или логику. Правилам должны были подчиняться только бедняки.

У нее не осталось сил. Ей придется просить у ректора Риддика, а тот сделает все возможное, чтобы не оказывать ей никакой помощи.

Она вышла из комнаты, не сказав больше ни слова. Вышла через боковую дверь и пошла домой. Она чувствовала себя подавленной и лишенной всякой надежды.

Она закончила рубашку для Кита, они пообедали хлебом с сыром, а затем зазвонил колокол, и они пошли к церкви Святого Матфея. Там уже было много народу, и неф был переполнен. Церковь была небольшой средневековой постройкой, и ее следовало бы расширить, чтобы вместить растущую деревню, но Риддики не желали тратить на это деньги.

Некоторые из скорбящих не очень хорошо знали Гарри, и Сэл удивилась, почему они оторвались от работы, чтобы прийти. Потом она поняла, что его смерть была для них особенной. Ее вызвала не болезнь, не старость и не неизбежный несчастный случай — ни одна из обычных для батраков причин. Гарри умер из-за глупости и жестокости Уилла Риддика. Придя на похороны, деревенские жители ясно давали понять, что жизнь Гарри имела значение, и его смерть нельзя просто так смахнуть со счетов.

Ректор Риддик, казалось, это понял. Он вошел в своем облачении, удивленно уставился на большую толпу и рассердился. Он быстро подошел к алтарю и начал службу. Сэл была уверена, что он предпочел бы не проводить эти похороны, но он был единственным священником в деревне. А плата за все крестины, свадьбы и похороны в большой деревне составляла значительную прибавку к его жалованью.

Он промчался по литургии так быстро, что прихожане начали недовольно роптать. Он не обратил на них внимания и поспешил к концу. Сэл было почти все равно. Она все думала о том, что больше никогда не увидит Гарри, и ей оставалось только плакать.

Дядя Айк организовал тех, кто понесет гроб, и прихожане последовали за ними на кладбище. Брайан Пайкстафф встал рядом с Сэл и ободряюще обнял ее за дрожащие плечи.

Ректор прочел последнюю молитву, когда тело опускали в могилу

По окончании службы он подошел к Сэл. Она гадала, скажет ли он слова неискреннего утешения, но он произнес:

— Отец рассказал мне о вашем визите. Я зайду к вам сегодня после обеда.

Затем он поспешно удалился.

Когда он ушел, Брайан Пайкстафф произнес короткую прощальную речь. Он говорил о Гарри с теплотой и уважением, и его слова были встречены кивками и шепотом «Аминь» со всех сторон могилы. Он прочел молитву, а затем они спели «Искупления свершился труд».

Сэл пожала руки нескольким близким друзьям, поблагодарив их за то, что пришли, затем взяла Кита за руку и быстро ушла.

Вскоре после ее возвращения домой появился Брайан, принеся гусиное перо и маленький флакончик чернил.

— Я подумал, вы захотите вписать имя Гарри в свою Библию, — сказал он. — Я не останусь — просто верните мне перо и флакончик, когда вам будет удобно.

Читала она лучше, чем писала, но могла ставить даты и переписывать что угодно. Имя Гарри уже было в книге, рядом с датой их свадьбы, и, сидя за столом с книгой перед собой и пером в руке, она вспомнила тот день, восемь лет назад. Вспомнила, как счастлива она была, выходя за него замуж. На ней было новое платье, и сегодня она тоже была в нем. Она произнесла слова «пока смерть не разлучит нас», но никогда не думала, что это случится так скоро. На несколько мгновений она позволила себе ощутить всю тяжесть горя.

Затем она утерла слезы и медленно, старательно вывела:

«Гарольд Клитроу, умер 4 декабря 1792 года».

Ей хотелось бы добавить, как он умер, но она не знала, как написать слова вроде «задавлен телегой» или «по дурости сквайрского сынка», да и, пожалуй, мудрее было не доверять такое чернилам.

Жизнь должна была вернуться в свое русло, и она села за прялку, работая при свете, лившемся из открытой двери. Кит, как это часто бывало, сидел рядом, передавая ей из рук в руки рыхлые жгуты непряденой шерсти, пока она заправляла их в отверстие и одновременно вращала колесо, которое крутило веретено и скручивало шерсть в тугую пряжу. Он выглядел задумчивым и через некоторое время спросил:

— А почему мы должны умереть, чтобы попасть на небеса?

Она и сама задавала подобные вопросы, хотя, кажется, в более позднем возрасте. Скорее в двенадцать, чем в шесть. Она быстро поняла, что на загадочные стороны религии редко находилось толковое объяснение, и перестала спрашивать. У нее было чувство, что Кит окажется настойчивее.

— Не знаю почему, прости, — сказала она. — Никто не знает. Это тайна.

— А бывает так, чтобы кто-то попал на небеса, не умирая?

Она уже собиралась сказать «нет», как что-то шевельнулось в памяти, и через несколько мгновений она вспомнила.

— Да, был один человек, его звали Илия.

— Значит, его не похоронили на кладбище рядом с церковью?

— Нет.

Сэл была почти уверена, что во времена ветхозаветных пророков церквей не было, но решила не поправлять ошибку Кита.

— А как он попал на небеса?

— Его унес вихрь. — И, чтобы избежать неизбежного вопроса, добавила: — Не знаю почему.

Он замолчал, и она догадалась, что он думает об отце, который теперь там, на небесах, с Богом и ангелами.

У Кита был еще один вопрос:

— А зачем нужно большое колесо?

На этот она могла ответить.

— Колесо намного больше, чем веретено, которое оно вращает, — видишь, да?

— Да.

— Поэтому, когда колесо делает один оборот, веретено успевает обернуться пять раз. Значит, веретено крутится намного быстрее.

— Но можно ведь просто крутить веретено.

— Так и делали, пока не изобрели большое колесо. Но быстро крутить веретено тяжело. Быстро устанешь. А колесо можно медленно вращать целый день.

Он уставился на механизм, погруженный в глубокие думы, и смотрел, как тот вращается. Он был особенным ребенком. Сэл знала, что так думает каждая мать, особенно та, у которой всего один ребенок. Но все же она считала, что Кит отличается от остальных. Когда он вырастет, он будет способен на большее, чем просто батрачить, и она не хотела, чтобы он жил так, как она, — в торфяном доме без дымохода.

Когда-то и у нее были устремления. Она боготворила свою тетю Сару, старшую сестру матери. Сара уехала из деревни, перебралась в Кингсбридж и начала продавать на улице баллады, распевая их для привлечения покупателей. Она вышла замуж за человека, который печатал эти баллады, и выучила арифметику, чтобы стать его счетоводом. Тетя Сара приезжала в деревню раз или два в год, хорошо одетая, сдержанная, уверенная в себе, с щедрыми подарками: шелк на платье, живая курица, стеклянная чаша. Она говорила о вещах, которые вычитала в газетах: об американской революции, о капитане Куке в Австралии, о назначении двадцатичетырехлетнего Уильяма Питта премьер-министром. Сэл хотела быть точь-в-точь как тетя Сара. А потом она влюбилась в Гарри, и жизнь ее пошла по другому пути.

Она не могла в точности представить, какой путь изберет Кит, но точно знала, что в начале этого пути должно лежать учение. Она научила его буквам и цифрам, и он уже мог нацарапать палкой на земле три буквы своего имени. Но сама она почти не училась, и скоро ей уже нечему будет его учить.

В деревне была школа, которой управлял ректор, — семья Риддиков держала здесь в руках почти все. Школа брала пенни в день. Сэл отправляла туда Кита всякий раз, когда у нее находился лишний пенни, но это случалось нечасто, а теперь, когда Гарри не стало, могло не случиться вовсе. Она была как никогда полна решимости, что Кит выбьется в люди, но не знала как.

— Почитаем? — спросил Кит.

— Хорошая мысль. Неси книгу.

Он пересек комнату и взял Библию. Он положил ее на пол, чтобы они оба могли видеть ее, не отрываясь от работы.

— Что будем читать?

— Давай про мальчика, который убил великана.

Она взяла тяжелый том и нашла семнадцатую главу Первой книги Царств.

Они возобновили работу, и Кит попытался читать. Ей приходилось помогать ему со всеми этими странными именами и многими непонятными словами. В детстве она сама просила объяснить, что такое «шесть локтей и пядь», и теперь смогла сказать Киту, что рост Голиафа был больше девяти футов

Пока они оба бились над словом «лик», в дом без стука вошел ректор.

Кит перестал читать, а Сэл встала.

— Это что еще? — спросил ректор. — Читаешь?

— Историю о Давиде и Голиафе, ректор, — ответила Сэл.

— Хм. Вы, методисты, вечно хотите сами читать Библию. Лучше бы слушали своего ректора.

Сейчас был не лучший момент вступать с ним в спор.

— Это единственная книга в доме, сэр, и я не думала, что от святого слова Божьего ребенку будет какой-то вред. Простите, если я поступила неправильно.

— Что ж, я здесь не за этим. — Он огляделся в поисках, куда бы присесть. Стульев в доме не было, так что он пододвинул трехногую табуретку. — Ты хочешь, чтобы Церковь дала тебе пособие для бедных.

Сэл не стала упоминать, что речь идет не о церковных деньгах. Ей нужно было изобразить смирение, иначе он мог отказать ей вовсе. На чиновника по надзору за бедными не было никакой управы, никого выше, к кому Сэл могла бы обратиться. Поэтому она опустила глаза и сказала:

— Да, прошу вас, ректор.

— Сколько ты платишь за аренду этого дома?

— Шесть пенсов в неделю, сэр.

— Эту оплату возьмет на себя приход.

«Значит, — подумала Сэл, — твоя первая забота — чтобы хозяин дома не лишился дохода». И все же стало легче оттого, что у них с Китом останется крыша над головой.

— Но ты хорошо зарабатываешь как пряха.

— Эймос Барроуфилд платит шиллинг за фунт спряденной шерсти, а я могу управиться с тремя фунтами в неделю, если не буду спать большую часть одной ночи.

— Итого три шиллинга, что составляет почти половину заработка батрака.

— Три восьмых, сэр, — поправила она. Округлять было опасно, когда каждая копейка на счету.

— Так, Киту пора начинать работать.

Сэл опешила.

— Ему шесть лет!

— Да, и скоро будет семь. Это обычный возраст, когда ребенок получает свою первую работу.

— Ему не будет семи до марта.

— До двадцать пятого марта. Я посмотрел дату в приходских книгах. Это уже скоро.

До этого было больше трех месяцев, а в шесть лет это большой срок. Но Сэл привела другое возражение:

— Какую работу он может делать? Сейчас зима — зимой никто не нанимает помощников.

— Нам в усадьбе нужен мальчик-чистильщик сапог.

Так вот в чем был план.

— Какую работу должен будет делать Кит?

— Он научится, разумеется, чистить сапоги до блеска. И выполнять подобные поручения: точить ножи, носить дрова, выносить ночные горшки, все в таком духе.

Сэл посмотрела на Кита, который сидел и слушал, широко раскрыв глаза. Он был таким маленьким и беззащитным, что ей захотелось плакать. Но ректор был прав: ему почти пришла пора идти на работу.

— Ему будет полезно научиться вести себя в доме сквайра, — добавил ректор. — Возможно, он вырастет не таким дерзким, как его отец.

Сэл постаралась не обращать внимания на выпад в адрес Гарри.

— А сколько ему будут платить?

— Шиллинг в неделю, что очень справедливо для ребенка.

Это была правда, Сэл знала.

— Разумеется, он будет получать еду и одежду. — Ректор взглянул на штопаные чулки и слишком большой кафтан Кита. — В таком виде он ходить не может.

При мысли о новой одежде Кит оживился.

— И спать он, конечно, будет в усадьбе, — сказал ректор.

Эта мысль привела Сэл в уныние, хотя и не стала неожиданностью: большинство слуг жили при доме. Она останется совсем одна. Какой одинокой станет жизнь.

Кит тоже был в отчаянии, и глаза его наполнились слезами.

— Прекрати реветь, парень, и будь благодарен за теплый дом и вдоволь еды, — сказал ректор. — Мальчишки твоего возраста в угольных шахтах работают.

Это была правда, Сэл знала.

— Я хочу к маме, — всхлипнул Кит.

— Я тоже хочу к своей, но она умерла, — сказал ректор. — Твоя-то при тебе останется, и каждое воскресенье после обеда у тебя будет выходной, сможешь с ней видеться.

От этого Кит заплакал еще горше.

Сэл понизила голос:

— Он только что потерял отца, а теперь ему кажется, что он теряет и мать.

— Ничего подобного, и он сам это поймет в следующее воскресенье, когда придет тебя навестить.

Слова ректора потрясли Сэл.

— Вы хотите забрать его сегодня?

— Нет смысла ждать. Чем раньше он начнет, тем скорее привыкнет. Но если ваша нужда не так остра, как вы делаете вид…

— Хорошо.

— Тогда я заберу его сейчас.

— Я убегу! — пронзительно, вызывающе крикнул Кит.

Ректор пожал плечами.

— Тогда тебя догонят, вернут и выпорют.

— Я снова убегу!

— Убежишь — снова вернут; но думаю, первой порки будет достаточно.

— Ну-ка, Кит, перестань плакать, — твердо сказала Сэл, хотя у самой слезы стояли в глазах. — Твоего отца больше нет, и тебе придется стать мужчиной раньше, чем ожидалось. Если будешь вести себя хорошо, у тебя будет обед, и ужин, и красивая одежда.

— Сквайр будет вычитать три пенса в неделю из его жалованья за еду и питье, — сказал ректор, — и шесть пенсов в неделю в течение первых сорока недель за одежду.

— Но это значит, что он будет получать всего три пенса в неделю!

— Поначалу он большего и не стоит.

— А сколько вы дадите мне из пособия для бедных?

Ректор сделал вид, что возмущен.

— Нисколько, разумеется.

— Но как же я буду жить?

— Теперь, когда тебе не нужно заботиться о муже и сыне, ты можешь прясть каждый день. Думаю, ты сможешь удвоить свой заработок. У тебя будет шесть шиллингов в неделю, и тратить их придется только на себя.

Сэл знала, что для этого ей придется прясть по двенадцать часов в день, шесть дней в неделю. Ее огород зарастет сорняками, одежда износится до дыр, она будет жить на хлебе и сыре, но она выживет. И Кит тоже.

Ректор встал.

— Пойдем со мной, парень.

— Увидимся в воскресенье, Кит, — сказала Сэл, — и ты мне все расскажешь. Поцелуй меня на прощание.

Он не перестал плакать, но обнял ее, и она поцеловала его, а затем высвободилась из его объятий и сказала:

— Молись, и Иисус Христос о тебе позаботится.

Ректор крепко взял Кита за руку, и они вышли из дома.

— Смотри, веди себя хорошо, Кит! — крикнула она.

А потом села и заплакала.

*

Ректор Риддик вел Кита за руку через деревню. Это была не дружеская, ободряющая хватка, а нечто гораздо более сильное, достаточно крепкое, чтобы Кит не убежал. Но он и не собирался. Разговоры ректора о порке отбили у него всякую охоту.

Сейчас он боялся всего. Боялся, потому что у него не было отца, боялся, потому что покинул мать, боялся ректора, и злобного Уилла, и всемогущего сквайра.

Пока он семенил рядом с ректором, то и дело срываясь на бег, чтобы не отстать, деревенские с любопытством смотрели на него, особенно его друзья и их родители, но никто ничего не сказал и не посмел задать ректору вопрос.

Он снова испугался, когда они подошли к усадьбе. Это было самое большое здание в деревне, больше, чем церковь, и построено из того же желтоватого камня. Он хорошо знал его снаружи, но теперь смотрел на него новыми глазами. Спереди была дверь с крыльцом и ступенями, и он насчитал одиннадцать окон. Два по бокам от двери, пять наверху и еще два в крыше. Подойдя ближе, он увидел, что там был еще и подвал.

Он понятия не имел, что может быть внутри такого огромного строения. Он вспомнил, как Маргарет Пайкстафф говорила ему, что там все из золота, даже стулья, но подозревал, что она путает усадьбу с раем.

Церковь была большой, потому что все жители деревни должны были помещаться внутри на службах, но усадьба предназначалась всего для четырех человек — сквайра и трех его сыновей, да еще нескольких слуг. Что они делали со всем этим пространством? Дом Кита состоял из одной комнаты на троих. Усадьба была таинственной, а оттого и зловещей.

Ректор повел его по ступеням и через большую дверь, сказав:

— Сюда ты никогда не входишь, если только не со сквайром или одним из нас, троих сыновей. Для тебя и прочих слуг есть черный ход.

«Значит, я один из слуг, — подумал Кит. — Тот, что чистит сапоги. Хоть бы я знал, как их чистить. Интересно, что делают все остальные слуги. Интересно, убегают ли они, и возвращают ли их, и порют ли».

Парадная дверь за ними закрылась, и ректор отпустил руку Кита.

Они оказались в холле, который был больше, чем весь дом Кита. Стены были обшиты темным деревом, в них было четыре двери, а наверх вела широкая лестница. Голова оленя над камином злобно взирала на Кита, но, казалось, не могла пошевелиться, и он был почти уверен, что она неживая. В холле было довольно темно, и стоял слабый, неприятный запах, который Кит не узнал.

Одна из четырех дверей открылась, и в холл шагнул Уилл Риддик.

Кит попытался спрятаться за ректора, но Уилл увидел его и нахмурился.

— Это случаем не отродье Клитроу, Джордж?

— Да, — ответил ректор.

— И какого дьявола ты его сюда притащил?

— Успокойся, Уилл. Нам нужен мальчик-чистильщик сапог.

— И почему он?

— Потому что он под рукой, а его матери нужны деньги.

— Я не хочу, чтобы этот проклятый щенок был в доме.

Мать Кита никогда не говорила слов вроде «проклятый» и «какого дьявола» и хмурилась в тех редких случаях, когда их произносил отец. Сам Кит их не произносил никогда.

— Не глупи, — сказал ректор, — с мальчиком все в порядке.

Лицо Уилла побагровело.

— Я знаю, ты думаешь, что это я виноват в смерти Клитроу.

— Я этого не говорил.

— Ты привел ребенка сюда, чтобы он был мне вечным укором.

Кит не знал слова «укор», но догадался, что Уилл не хочет, чтобы ему напоминали о содеянном. А несчастный случай произошел по вине Уилла, это было ясно даже ребенку.

Кит всегда хотел брата, с которым можно было бы играть, но никогда не представлял, что братья могут так ссориться.

— В любом случае, — сказал ректор, — нанять этого мальчика было идеей отца.

— Вот как. Я поговорю с отцом. Он отправит мальчика обратно к матери.

Ректор пожал плечами.

— Можешь попробовать. Мне-то что.

Кит всем сердцем желал, чтобы его отправили обратно к матери.

Уилл пересек холл и скрылся за другой дверью, и Кит подумал, как он вообще найдет дорогу в таком запутанном доме. Но его занимало нечто более важное.

— Меня отправят домой? — с надеждой спросил он.

— Нет, — ответил ректор. — Сквайр редко меняет свои решения, и уж точно не станет этого делать лишь потому, что задеты чувства Уилла.

Кит снова погрузился в отчаяние.

— Тебе следует знать названия комнат, — сказал ректор. Он открыл дверь. — Гостиная. Загляни на минутку.

Кит робко шагнул внутрь и огляделся. Мебели в этой комнате, казалось, было больше, чем во всей остальной деревне вместе взятой. Ковры, стулья, бесчисленные столики, шторы, подушки, картины и безделушки. Пианино было намного больше единственного другого пианино, которое он когда-либо видел, — того, что стояло в доме Пайкстаффов. Но в гостиной при этом не было ни одного гостя.

Он все еще пытался охватить взглядом увиденное, когда ректор потянул его назад и закрыл дверь.

Они подошли к следующей двери.

— Столовая.

Здесь все было проще: стол посредине и стулья вокруг, да несколько буфетов. На стенах висели портреты мужчин и женщин. Кита озадачил паукообразный предмет, свисавший с потолка, с десятками воткнутых в него свечей. Возможно, это было удобное место для хранения свечей, чтобы, когда стемнеет, можно было просто взять одну и зажечь.

Они пересекли холл.

— Бильярдная.

Здесь стоял стол другого рода, с приподнятыми краями и цветными шарами на зеленой поверхности. Кит никогда раньше не слышал слова «бильярд» и был в полном недоумении, для чего могла служить эта комната.

У четвертой двери ректор сказал:

— Кабинет.

В эту дверь вошел Уилл, и ректор ее не открыл. Изнутри доносились громкие голоса.

— Они спорят о тебе, — сказал ректор.

Кит не мог разобрать, о чем они говорят.

В глубине холла была зеленая дверь, которую он раньше не замечал. Ректор провел его через нее в другую часть дома, где царила иная атмосфера: на стенах не было картин, полы были голые, без ковров, а деревянная обшивка нуждалась в покраске. Они спустились по лестнице в подвал и вошли в комнату, где двое мужчин и две женщины сидели за столом и ужинали. Все четверо встали, когда вошел ректор.

— Это наш новый мальчик-чистильщик сапог, — сказал ректор. — Кит Клитроу.

Они с интересом посмотрели на него. Мужчина постарше проглотил кусок и спросил:

— Сын того, который?..

— Именно. — Указав на говорившего, ректор сказал: — Кит, это Платтс, дворецкий. Ты будешь называть его мистер Платтс и делать все, что он тебе скажет.

Нос у Платтса был большой и покрыт сеточкой красных прожилок.

— Рядом с ним Сесил, лакей.

Сесил был совсем молод, и на шее у него была шишка, которую, как знал Кит, называли карбункулом.

Ректор указал на круглолицую женщину средних лет.

— Миссис Джексон — кухарка, а вон та — Фанни, горничная.

Фанни было лет двенадцать-тринадцать, прикинул Кит. Тощая девчонка с прыщавым лицом, она выглядела почти такой же напуганной, как и он сам.

— Полагаю, вам придется научить его всему, Платтс, — сказал ректор. — Отец его был дерзок и непокорен, так что, если мальчишка окажется таким же, придется вам задать ему хорошую порку.

— Да, сэр, непременно, — ответил Платтс.

Кит старался не плакать, но слезы навернулись ему на глаза и покатились по щекам.

— Ему понадобится одежда, — сказала кухарка, — а то он похож на пугало.

— Где-то есть сундук с детской одеждой, — сказал Платтс, — вероятно, ее носили вы и ваши братья, когда были маленькими. С вашего позволения, мы посмотрим, не подойдет ли что-нибудь Киту.

— Непременно, — сказал ректор. — Оставляю его на вас.

Он вышел.

Кит смотрел на четверых слуг, гадая, что ему делать или говорить, но ничего не мог придумать, поэтому просто стоял и молчал.

Через мгновение Сесил сказал:

— Не расстраивайся, малыш, у нас тут нечасто порят. Лучше поужинай. Садись-ка рядом с Фанни и съешь кусочек свиного пирога миссис Джексон.

Кит подошел к торцу стола и сел на скамью рядом с горничной. Она взяла тарелку, нож и вилку и отрезала кусок от большого пирога, стоявшего посреди стола.

— Спасибо, мисс, — сказал Кит. Он был слишком расстроен, чтобы есть, но они ждали, что он будет, поэтому он отрезал кусочек от ломтя и заставил себя съесть. Он никогда не пробовал свиного пирога и был поражен, каким вкусным тот оказался.

Трапезу снова прервали, на этот раз Роджер, младший сын сквайра.

— Он здесь? — спросил он, входя.

Все снова встали, и Кит тоже.

— Добрый день, мистер Роджер, — сказал Платтс.

— А, вот ты где, юный Кит, — сказал Роджер. — Вижу, у тебя есть кусок пирога, значит, дела не так уж плохи.

Кит не знал, что ответить, и сказал:

— Спасибо, мистер Роджер.

— А теперь слушай, Кит. Я знаю, тяжело уходить из дома, но ты должен быть храбрым, понимаешь? Постараешься?

— Да, мистер Роджер.

Роджер повернулся к Платтсу и сказал:

— Полегче с ним, Платтс. Вы знаете, через что он прошел.

— Да, сэр, знаем.

Он посмотрел на остальных.

— Я на всех вас рассчитываю. Просто проявите немного сострадания, особенно поначалу.

Кит не знал слова «сострадание», но догадался, что оно означает что-то вроде жалости.

— Не беспокойтесь, мистер Роджер, — сказал Сесил.

— Молодец. Спасибо.

Роджер вышел.

Все снова сели.

Роджер — замечательный человек, решил Кит.

Когда они закончили есть, миссис Джексон заварила чай, и Киту дали чашку с большим количеством молока и куском сахара, и это тоже было замечательно.

Наконец Платтс встал и сказал:

— Спасибо, миссис Джексон.

Двое других повторили за ним:

— Спасибо, миссис Джексон.

Кит догадался, что должен сделать то же самое, и тоже произнес это.

— Добрый мальчик, — сказал Сесил. — А теперь, пожалуй, мне лучше показать тебе, как чистить сапоги.