Свадьба Спейда и Арабеллы Латимер стала главной нонконформистской свадьбой года в Кингсбридже. Методистская молельня была забита до отказа. Здание новой, вдвое больше, уже строилось, но еще не была закончено, и небольшая толпа собралась даже на улице. И это несмотря на флер, окружавший этот брак, флер невысказанного греха и полускрытого стыда. А может, подумал Спейд, люди и хлынули на церемонию именно из-за этого флера, такого скандального и волнующего, порочного и притягательного одновременно. К этому времени в городе, должно быть, не осталось никого, кто не слышал бы слух о том, что Арабелла была любовницей Спейда еще при жизни мужа и задолго до его смерти. Возможно, некоторые пришли на свадьбу, чтобы неодобрительно хмуриться и перешептываться с друзьями, но, оглядывая собравшихся, Спейд чувствовал, что большинство, кажется, искренне желают паре добра.

Это был понедельник, 30 сентября 1805 года.

Арабелла была в новом платье из шелка каштанового цвета — цвета, который, как заметил Спейд, придавал ее лицу сияние. Он не мог не думать о теле под этим платьем, теле, которое он так хорошо знал. В свое время он любил стройную юношескую фигурку Бетси и ее безупречную кожу, а теперь он любил зрелое тело Арабеллы, с его мягкой округлостью, его складками и морщинками, с россыпью серебра в ее светло-каштановых волосах.

Спейд и сам подстригся и надел новый сюртук яркого темно-синего цвета, который, по словам Арабеллы, придавал его голубым глазам особенный блеск.

Кенелм Маккинтош был зятем Арабеллы и ее единственным родственником мужского пола, но теперь он был деканом Маккинтошем и не мог участвовать в методистской церемонии, поэтому Арабеллу к алтарю вела Элси. Она держала за руку пятилетнего Эйба, одетого в новый синий костюмчик, курточку и штаны, скрепленные пуговицами, называемый костюмом-скелетоном, потому что он так плотно сидел. Это был излюбленный наряд для маленьких мальчиков.

Пастор Чарльз Мидуинтер произнес короткую проповедь на тему прощения. Текст был из Евангелия от Матфея: «Не судите, да не судимы будете». Прощение необходимо в браке, сказал Чарльз. Практически невозможно двум людям прожить вместе сколько-нибудь долго, не обидев друг друга время от времени, и нельзя позволять ранам гноиться. Далее он сказал, что тот же принцип применим и к жизни в целом, что Спейд воспринял как намек на то, что людям следует забыть его и Арабеллы грех теперь, когда они женятся.

Спейд все смотрел на Арабеллу, хотя должен был сосредоточиться на проповеди. Много лет назад они сказали друг другу, что хотят быть вместе навсегда, что их связь — это обязательство на всю жизнь и эта клятва со временем только крепла. Он был уверен в ней и знал, что она чувствует то же самое по отношению к нему. И все же его на удивление тронуло то, что это обещание скрепляется в церкви перед его друзьями и соседями. У него не было тревог, которые нужно было бы успокоить, ни сомнений, которые нужно было бы развеять. Ему не требовалось подтверждения ее вечной любви. И все же слезы навернулись ему на глаза, когда она согласилась принять его в мужья до того момента, когда смерть наконец их разлучит.

Они пели 23-й псалом: «Господь — Пастырь мой. Я ни в чем не буду нуждаться». Спейд пел так плохо, что его иногда просили делать это потише, чтобы не сбивать других, но сегодня никто не возражал, когда он пел громко и безбожно фальшивя.

Когда они вышли из молельни, прихожане последовали за ними. Все были приглашены в их новый дом. В холле были накрыты столы с едой и напитками. Все устроила Элси, а Спейд оплатил счета. В доме пахло свежей краской, и он был полон мебели, которую они с Арабеллой выбирали вместе. Спейд ничего не ел. Все хотели с ним поговорить, и у него не было времени на еду. Арабелла, как он видел, тоже. Ему было приятно принимать всеобщие поздравления.

Через два часа Элси убедила гостей разойтись. Она отложила немного еды и накрыла стол в гостиной, поставив бутылку вина, затем пожелала им спокойной ночи и ушла. Когда дом наконец опустел, Спейд и Арабелла сели рядом на диван, каждый с тарелкой и бокалом. Окна были открыты навстречу мягкому воздуху сентябрьского вечера. Поужинав, они сидели, взявшись за руки, пока темнота медленно вкрадывалась в комнату, и тени сгущались в углах.

— Нам предстоит сделать то, чего мы никогда раньше не делали. Ляжем спать бок о бок и проснемся вместе утром, — сказал Спейд.

— Разве это не чудесно? — спросила Арабелла.

Спейд кивнул.

— В жизни не было лучше момента, чем сейчас, — сказал он.

*

Эймос пришел в дом декана с бухгалтерской книгой. Он вел счета воскресной школы и каждые три месяца сверял цифры с Элси. Учителя были добровольцами, а еду предоставляли благотворители, но школе все равно нужны были деньги на книги и письменные принадлежности, и жертвователи имели право знать, как тратятся их дары.

Элси всегда была рада видеть Эймоса. Ему было уже тридцать два, и он стал красивее, чем когда-либо. В своих мечтах она была замужем за ним, а не за Кенелмом. Но в этот раз она нервничала. Ей нужно было сообщить ему кое-что важное. Она предпочла бы этого не делать, но лучше было ему услышать это от того, кто его любит.

Она предложила ему бокал хереса, и он согласился. Они сели рядом за обеденный стол и вместе заглянули в книгу. Ее ноздри уловили слабый, приятный аромат сандалового дерева. В цифрах не было ничего тревожного: она без труда могла бы собрать нужную сумму.

Когда он закрыл книгу, ей следовало бы сразу сообщить ему новость, но она была слишком напряжена и вместо этого сказала:

— Как ты справляешься без Кита? Он ведь был твоей правой рукой.

— Мне его не хватает. Хэмиш Лоу все еще со мной, но я ищу кого-то, кто разбирается в машинах.

— Не могу себе представить, чтобы Киту нравилась военная жизнь.

— Я полагаю, полковник Нортвуд очень рад, что у него есть Кит.

— Уверена.

Это был ее шанс, и она собралась с духом.

— Кстати, о Нортвуде… — С усилием она подавила дрожь в голосе. — Ты знал, что Джейн ждет ребенка?

Наступила долгая тишина.

Затем он сказал:

— Боже милостивый.

Он уставился на нее, и она попыталась прочитать его лицо. Он побледнел. Он испытывал какое-то сильное чувство, но она не могла понять, какое именно.

Его губы шевельнулись, словно он пытался что-то сказать. Через несколько мгновений ему удалось произнести:

— После стольких лет.

— Они женаты девять лет. — Ей удалось сохранить голос ровным.

Белинда Гуднайт и городские сплетницы раньше говорили, что Джейн не может зачать. «Бесплодна», таким словом они пользовались. Теперь они строили догадки, что Нортвуд не может иметь детей и что настоящим отцом должен быть другой мужчина. Правда же была в том, что они ничего не знали.

Элси заговорила, чтобы заполнить тишину.

— Они, должно быть, надеются на мальчика. Нортвуд и его отец, конечно, хотят наследника.

— Когда должен родиться ребенок? — спросил Эймос.

— Скоро, я думаю.

Он выглядел задумчивым.

— Возможно, это их сблизит.

— Возможно.

Нортвуд и Джейн всегда проводили много времени порознь.

— Джейн никогда особо не старалась скрывать свое недовольство, — сказал Эймос.

В последние несколько месяцев Элси чувствовала, что Эймос уже не так страстно относится к Джейн, как раньше. Она гадала, не изменилось ли что-то. Но это были лишь ее мечты. Его, очевидно, тронула эта новость.

Другая теория сплетниц заключалась в том, что отцом ребенка Джейн был Эймос.

Это, по мнению Элси, было совершенно невероятно.

*

На поле в пяти милях от Кингсбриджа Кит учил пятьсот новобранцев строиться в каре.

Обычно пехота наступала по полю боя линией. Это было хорошее построение, если только на них не нападала кавалерия, всадники которой могли быстро обойти линию с фланга и атаковать сзади. Единственный способ отразить атаку кавалерии — построиться в каре.

Линия солдат, получившая приказ построиться в каре без дальнейших инструкций, будет в замешательстве метаться полчаса, за это время враг может их всех уничтожить. Поэтому существовала стандартная процедура.

Солдаты были разделены на восемь или десять рот, в каждой по два-три сержанта и столько же лейтенантов. Те, кто находился в центре линии, оставались на месте, образуя переднюю сторону каре. Два фланга отходили назад, образуя боковые стороны, а элитные гренадеры и легкие роты бежали назад, чтобы образовать тыл. Сержанты с помощью алебард держали ровный строй.

Солдаты стояли на расстоянии ярда друг от друга, пока в линии не набиралось двадцать пять человек. После этого они начинали удваиваться. Когда ряды становились в четыре шеренги, две передние становились на колени, а две задние стояли. Офицеры и медики находились в центре каре.

Три часа Кит заставлял солдат строиться в линию, затем перестраиваться в каре, затем снова в линию и снова перестраиваться. К концу утра они могли построиться в каре за пять минут.

В бою передняя линия стреляла, затем отбегала назад и перезаряжала. Стрелять они должны были, когда кавалерия находилась в тридцати ярдах. Раньше — и они промахнутся, а перезаряжать будут, когда кавалерия доскачет до них и сметет. Позже — и раненые люди и лошади врежутся в них, прорвав строй.

Кит говорил солдатам, что они смогут устоять перед атакой кавалерии, если сохранят хладнокровие и будут держать строй. У него не было боевого опыта, поэтому ему приходилось изображать убежденность. Когда он представлял себя стоящим на одной из сторон каре, лицом к сотням всадников на могучих боевых конях, несущихся на него на полной скорости, размахивающих пистолетами, чтобы застрелить его, и длинными острыми саблями, чтобы проткнуть его, он был совершенно уверен, что бросит мушкет на землю и убежит так быстро, как только смогут нести его ноги.

*

Крестины ребенка Джейн были очень пышным событием. Соборные колокола вызванивали долгий, сложный перезвон, который Спейд и его звонари тщательно репетировали. Все сколько-нибудь значимые люди графства съехались в своих лучших нарядах. Солнце ярко светило сквозь витражи, и неф был полон цветов. Сам граф Ширинг, высокий, но теперь немного сутулый, присутствовал на церемонии, явно счастливый продолжению своего рода. Были гимны и благодарственные молитвы, и пел хор.

Эймос пристально смотрел на виконта Нортвуда, который, перешагнув за тридцать, становился все больше похож на своего отца. Его вьющиеся волосы начинали редеть, образуя залысины в форме буквы «М». Он выглядел таким довольным собой, что Эймос был уверен, этот человек и не подозревает, что может не быть отцом.

Сам Эймос не знал правды. Он бы хотел спросить Джейн, но у него не было возможности поговорить с ней наедине. В любом случае, она могла и не сказать ему правду. Более того, она могла и сама не знать правды. Она откровенно говорила ему, что они с Нортвудом редко занимаются любовью, но «редко» — это не то же самое, что «никогда». С Эймосом у нее это было всего один раз, но и одного раза могло быть достаточно. И был еще один вариант, которого нельзя было исключить. Эймос мог быть не единственным ее тайным любовником.

Как бы там ни было на самом деле, он был уверен, что, когда Джейн пришла в его дом в тот дождливый вечер, она хотела, чтобы он сделал ее беременной. И она хотела быть в этом уверена, вот почему она так разозлилась, когда он отказался сделать это снова. Ею двигала не привязанность к нему и даже не похоть. Она использовала его в надежде зачать наследника. Она хотела быть матерью графа.

Сама Джейн держала ребенка, завернутого в белую шаль из мягкой шерсти, которая, на наметанный глаз Эймоса, была кашемировой. Она была одета так же хорошо, как и всегда. В пальто с меховой отделкой, чепце, завязанном под подбородком, и с двойной ниткой жемчуга на шее, но выглядела она изможденной. Без сомнения, роды стали для неё тяжелым испытанием. Роды, как понимал Эймос, обычно таковыми и были. Но она, должно быть, чувствовала облегчение, оставив всё это позади. К аристократическим женам, не сумевшим родить детей, иногда относились так, словно они уклонились от своих обязанностей. Она этой участи избежала. Теперь никто не мог назвать ее бесплодной.

Церемонию проводил епископ Реддингкот. Он гордо нес себя в своих литургических облачениях: белой ризе до щиколоток и длинной фиолетовой столой. Он держал серебряное кропило для окропления святой водой. Казалось, что ему нравилось быть звездой этого представления. Звучным голосом он произнес:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, крещу тебя, Генри.

Словно чтобы убедить всех, что ребенок и вправду сын Генри Нортвуда, кисло подумал Эймос.

После службы прихожане направились в Зал собраний, где граф давал прием. Была приглашена тысяча гостей, а для всех остальных на улице у столов на козлах разливали бесплатное пиво. Малыш Генри лежал в колыбели в бальном зале, и Эймос смог впервые как следует его рассмотреть.

Взгляд сказал ему лишь то, что у младенца голубые глаза, розовая кожа и круглое лицо, как и у любого другого новорожденного, которого он когда-либо видел. На маленьком Генри был вязаный чепчик, так что Эймос не мог даже определить цвет его волос, если они вообще были. Он не был похож ни на Генри Нортвуда, ни на Эймоса Барроуфилда, ни на кого-либо еще. Лет через двадцать у него могли бы быть вьющиеся волосы и большой нос, как у Нортвуда, или вытянутое лицо и длинный подбородок, как у Эймоса, но с такой же вероятностью он мог бы пойти в отца Джейн, красивого Чарльза Мидуинтера, и тогда никто никогда не смог бы сказать, кто был отцом мальчика.

Пока Эймос размышлял об этом, в глубине души происходило нечто иное. Он почувствовал непреодолимое желание позаботиться об этом беспомощном младенце. Ему хотелось успокоить его, накормить и согреть. Хотя ребенок, очевидно, безмятежно спал, был сыт и, вероятно, ему было даже слишком жарко под кашемировым одеяльцем. В чувствах Эймоса не было ничего рационального, но от этого они не становились слабее.

Малыш открыл глаза и издал тихий недовольный плач, и тут же появилась Джейн и взяла его на руки. Она зашептала ему на ухо успокаивающие слова, и он снова погрузился в безмятежность.

Она поймала взгляд Эймоса и сказала:

— Разве он не прелесть?

— Удивительно прелестный, — вежливо, но неискренне ответил Эймос.

— Я буду звать его Хэл, — сказала она. — Не могу же я иметь двух Генри, это слишком запутанно для них обоих.

На мгновение рядом никого не оказалось. Понизив голос, Эймос сказал:

— Вспоминая январь, я не могу не задаться вопросом…

Она прервала его, ее голос был почти шепотом, но от этого не менее напряженным.

— Не спрашивай меня, — сказала она.

— Но, конечно…

— Никогда не задавай мне этот вопрос, — свирепо сказала она. — Никогда, слышишь?

Затем она повернулась к подошедшей гостье, широко улыбнулась и сказала:

— Леди Комб, как мило с вашей стороны, что вы приехали, да еще и так издалека!

Эймос покинул здание и отправился домой.

*

Король Георг отказался помиловать Томми Пиджена.

Это стало для всех потрясением. Помилования ждали, потому что преступник был так молод, а кража — относительно незначительна.

Хорнбиму следовало бы радоваться, но он не радовался. Год назад он был полон решимости, что маленький воришка должен умереть за свое преступление, но теперь он уже не был так уверен. За это время все изменилось. Общественное мнение в Кингсбридже обернулось против Хорнбима. Ему, по сути, было все равно, любят его люди или нет, но, если его и дальше будут считать каким-то чудовищем, это могло повредить его честолюбивым планам. Хорошо, когда люди его боятся, но он хотел однажды стать мэром Кингсбриджа или, возможно, его представителем в парламенте, а для этого ему понадобятся голоса.

Дополнительным раздражителем было то, что его жена, Линни, жалела его. Она всячески показывала это, заказывая его любимые блюда к семейным обедам, нежно похлопывая его в случайные моменты и веля маленькому Джо играть потише. Он ненавидел, когда его жалеют. Он стал резок с ней, но это лишь усиливало ее сочувствие.

Если бы король помиловал Томми, большая часть эмоций ушла бы из этой драмы, и люди бы ее забыли. Но теперь ей предстояло дойти до своей ужасной развязки.

Хорнбим все еще считал, что был прав, настаивая на казни. Стоит только начать прощать воров, по той причине что они голодны, и ты сам не заметишь как ступишь на скользкую дорожку, ведущую к анархии. Но теперь он видел, что действовал слишком агрессивно. Ему следовало притвориться, будто он сочувствует Томми, и передать его в суд ассизов с видимой неохотой. В будущем он попробует этот подход. «Я сочувствую вашему горю, но не могу изменить законы нашей страны. Мне очень жаль. Правда».

Лицедей из него был никудышный, но он попробует.

Он надел черный сюртук и черный шейный платок — знаки уважения. Он вышел из дома еще до завтрака. Существовала некоторая опасность беспорядков со стороны толпы, поэтому он велел шерифу Дойлу устроить казнь в ранний час, прежде чем худшие из городских головорезов вылезут из своих постелей.

На рыночной площади уже стоял эшафот. Веревка с завязанной петлей свисала вниз, резким силуэтом вырисовываясь на холодном каменном фоне собора. Платформа, на которой должен был стоять осужденный мальчик, была на шарнирах и подпиралась толстым дубовым брусом. Рядом с эшафотом стоял Морган Айвинсон с кувалдой в руке. Этой кувалдой он выбьет опору, и Томми Пиджен умрет.

Толпа уже собралась. Хорнбим не стал приближаться к ней, а встал поодаль. Через минуту к нему подошел Дойл.

— Как только будете готовы, — сказал Хорнбим.

— Очень хорошо, олдермен, — ответил Дойл. — Я сейчас же приведу его из тюрьмы.

На площадь стекалось все больше людей, словно их известили невидимые глашатаи, что убийство вот-вот свершится, или их вели сюда похоронные колокола, слышимые только ими. Через несколько минут вернулся Дойл в сопровождении Гила Гилмора, тюремщика. Двое мужчин вели между собой хрупкую фигурку Томми Пиджена, его руки были связаны за спиной. Он плакал.

Хорнбим поискал взглядом на площади Дженн, мать вора, но не увидел ее. И это хорошо. Она бы подняла шум.

Они подвели Томми к ступеням. Поднимаясь, он споткнулся, и они подхватили его под руки и внесли на платформу. Они крепко держали его, пока Айвинсон накидывал ему на голову петлю и затягивал ее с выверенным профессионализмом. Затем все трое спустились по ступеням.

На ступени поднялся священник, и Хорнбим узнал Тита Пула, викария церкви Святого Иоанна, который пытался убедить его дать Дженн Пиджен пособие. Пул говорил ясно, так что его голос разносился по всей площади.

— Я пришел помочь тебе помолиться, Томми.

Голос Томми был паническим, испуганным.

— Я попаду в ад?

— Нет, если ты веруешь в Господа нашего Иисуса Христа и просишь его простить твои грехи.

— Верую! — вскрикнул Томми. — Я верую в него, но простит ли меня Бог?

— Да, Томми, простит, — сказал Пул. — Как он прощает грехи всех нас, верующих в его милосердие.

Пул положил руки на плечи мальчика и понизил голос. Хорнбим догадался, что они, вероятно, вместе читают «Отче наш». Через минуту Пул благословил Томми, а затем спустился по ступеням, оставив Томми одного на эшафоте.

Дойл посмотрел на Хорнбима, и Хорнбим кивнул.

— Приступай, — сказал Дойл Айвинсону.

Айвинсон поднял кувалду, замахнулся, а затем нанес точный удар по дубовой опоре, так что та отлетела в сторону. Платформа рухнула вниз и с грохотом ударилась об основание эшафота. Томми рухнул вниз, затем веревка натянулась, и петля затянулась на его шее.

Толпа издала общий стон сострадания.

Томми открыл рот, чтобы закричать или вздохнуть, но не смог сделать ни того, ни другого. Он был еще жив, падение не сломало ему шею, возможно, потому что он был слишком легок, и вместо мгновенной смерти он теперь начал медленно задыхаться. Он отчаянно задергался, словно пытаясь освободиться, и его тело начало раскачиваться взад-вперед. Его глаза, казалось, вылезли из орбит, а лицо побагровело. Секунды тянулись с мучительной медлительностью.

Многие в толпе плакали.

Глаза Томми не закрылись, но постепенно его движения ослабли и прекратились. Маленькое тело качалось по убывающей дуге. Наконец Айвинсон потянулся и нащупал запястье Томми. Он помедлил несколько мгновений, затем кивнул Дойлу.

Дойл повернулся к толпе и сказал:

— Мальчик мертв.

Бунтовать толпа не собиралась, это Хорнбим видел. Настроение было скорбным, а не яростным. В его сторону было брошено несколько черных взглядов, но никто с ним не заговорил. Люди начали расходиться, и Хорнбим повернул домой.

Когда он пришел, его семья завтракала. Маленький Джо сидел за столом. Он был еще маловат, чтобы есть со взрослыми, но Хорнбим любил мальчика. С салфеткой под подбородком он ел яичницу-болтунью.

Хорнбим прихлебывал кофе со сливками. Он взял тост, намазал его маслом, но откусил лишь раз.

— Полагаю, дело сделано, — тихо сказала Дебора.

— Да.

— И все прошло без происшествий?

— Да.

Они говорили общими фразами, чтобы не расстраивать Джо, но он был слишком умен для них.

— Томми Пиджена повесили, и теперь он мертв, — весело сообщил мальчик.

— Кто тебе это сказал? — спросил его отец, Говард.

— На кухне говорили.

— Им следовало бы быть умнее и не болтать о таких вещах при ребенке, — пробормотал Хорнбим.

— Дедушка, а почему его нужно было повесить? — спросил Джо.

— Не приставай к дедушке, когда он пьет свой кофе, — сказал Говард.

— Ничего страшного, — ответил Хорнбим. — Мальчику не помешает узнать правду жизни. — Он повернулся к Джо. — Его повесили, потому что он был вором.

Этого Джо было недостаточно.

— Говорят, он украл, потому что был голоден.

— Вероятно, это правда.

— Может, он не мог иначе.

— А это что-то меняет?

— Ну, если он был голоден…

— А если бы он украл что-то другое? Что бы ты сказал, если бы он взял твоих оловянных солдатиков?

Солдатики были самым ценным достоянием Джо. У него их было больше сотни, и он знал чин каждого по мундиру. Он часто часами лежал на ковре, разыгрывая воображаемые сражения. Теперь он был в замешательстве. Подумав минуту, он сказал:

— Зачем ему красть моих солдатиков?

— По той же причине, по какой он украл розовую ленту. Чтобы продать и на вырученные деньги купить хлеба.

— Но это же мои солдатики.

— Но он был голоден.

Джо был настолько раздираем этой моральной дилеммой, что вот-вот готов был расплакаться. Увидев это, вмешалась его мать, Бель.

— Ты бы, наверное, Джо, разрешил ему поиграть с тобой в солдатики и попросил бы кухарку принести ему хлеба с маслом.

Лицо Джо прояснилось.

— Да, — сказал он. — И с джемом. Хлеба с маслом и с джемом.

Проблемы Джо были решены, но для таких, как Томми Пиджен, подобного решения не существовало. Однако Хорнбим этого не сказал. У Джо еще было много времени, чтобы узнать, что не все жизненные проблемы можно решить хлебом с маслом и джемом.

*

Элси пошла к Дженн Пиджен, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она перешла двойной мост и пошла по тропинке к ферме Морли. Не дойдя до нее, она увидела в поле Пола Морли, и тот сказал ей, что Дженн живет в пристройке за его амбаром. Она нашла это место, но там никого не было. Это было самое убогое жилище, какое Элси когда-либо видела. Один тюфяк и два одеяла, плюс две чашки и две тарелки, но ни стола, ни стульев. Дженн не просто не хватало денег, она жила в крайней нищете.

Миссис Морли была в фермерском доме и сказала, что Дженн ушла вчера поздно вечером.

— Я спросила ее, все ли с ней в порядке, но она не ответила.

Путешествие Элси оказалось напрасным, и она направилась обратно в город. Подходя к мосту с южной стороны, она увидела человека, идущего по ближнему берегу. За спиной у него была привязана удочка, а на руках он нес нечто, отчего сердце Элси замерло.

Когда он подошел ближе, она увидела, что это женщина, в платье, настолько мокром, что с него капало при ходьбе.

— Нет, — сказала Элси. — Нет, нет.

Голова, руки и ноги женщины безвольно болтались. Она была без сознания или хуже.

Элси с ужасом увидела, что глаза женщины были широко открыты, устремлены в небо и ничего не видели.

— Я нашел ее на излучине реки, куда весь мусор сносит, — сказал мужчина. Судя по одежде Элси, он решил, что она является официальным лицом, и добавил: — Надеюсь, я правильно сделал, что принес ее.

— Она мертва?

— О да, и холодная к тому же. Полагаю, она вошла в воду вчера после наступления темноты, и никто ее не видел, пока я не подошел. Только я не знаю, кто она.

Элси знала. Это была Дженн Пиджен.

Элси подавила рыдание.

— Можете отнести ее в больницу на Прокаженном острове? — спросила она.

— О да, — сказал рыбак. — Легко. Она почти ничего не весит, бедняжка. Совсем ничего.

*

Наполеон так и не вторгся в Англию.

Он взял армию, собранную в Булони, и повел ее на восток, в немецкоязычные земли центральной Европы. Они вступили в бой с австрийской армией, и той осенью французы одерживали одну победу за другой: Вертинген, Эльхинген, Ульм.

Однако Королевский флот Англии одержал крупную морскую победу у берегов Испании, близ мыса Трафальгар, к всеобщему ликованию нации.

Затем в декабре французы разгромили объединившиеся австрийскую и русскую армии при Аустерлице.

И так, год за кровавым годом, война продолжалась.