Эймос Барроуфилд понял, что что-то не так, как только вдали показался Бэдфорд.

В полях работали люди, но не так много, как он ожидал. Дорога в деревню была пустынна, если не считать брошенной телеги. Он не увидел даже собак.

Эймос был суконщиком, или, как их называли, «раздатчиком». Точнее, суконщиком был его отец, но Обадайе было уже пятьдесят, он страдал одышкой, и именно Эймос разъезжал по округе, ведя за собой вереницу вьючных лошадей и посещая дома в деревнях. Лошади везли мешки с необработанной шерстью — состриженным овечьим руном.

Работа по превращению руна в ткань выполнялась в основном деревенскими жителями на дому. Сначала руно нужно было распутать и очистить — это называлось чесанием, или кардованием. Затем его пряли в длинные нити и наматывали на катушки. Наконец, нити ткали на станке, получая полосы сукна в ярд шириной. Сукноделие было главной отраслью на западе Англии, и Кингсбридж был его центром.

Эймос представлял, что Адам и Ева, вкусив плод с древа познания, должно быть, сами занимались всем этим, чтобы сделать себе одежду и прикрыть наготу, хотя, признаться, Библия мало что говорила о чесании и прядении, как и о том, как Адам мог построить свой ткацкий станок.

Подойдя ближе к домам, Эймос увидел, что не все жители исчезли. Что-то отвлекло батраков c полей, но те, с кем он работал, были дома. Им платили за выработку, и их нелегко было оторвать от дела.

Сначала он зашел в дом к чесальщику шерсти по имени Мик Сибрук. В правой руке Мик держал большую щетку с железными зубьями, в левой — гладкий деревянный брусок того же размера. Между ними был растянут клок сырой шерсти, который он расчесывал уверенными, неутомимыми движениями. Когда клубок грязных завитков, смешанных с землей и травой, превращался в моток чистых, прямых волокон, он скручивал их в рыхлый жгут, который назывался ровницей.

Первыми словами Мика Эймосу были:

— Вы слышали про Гарри Клитроу?

— Нет, — ответил Эймос. — Я только что приехал. Вы первый, к кому я зашел. А что с Гарри?

— Ему раздавило ногу сорвавшейся телегой. Говорят, он больше никогда не сможет работать.

— Ужасно. Как же это случилось?

— Рассказывают по-разному. Уилл Риддик говорит, что Гарри красовался, пытался доказать, что сможет в одиночку толкать груженую телегу. А Айк Клитроу говорит, что это Уилл виноват — перегрузил телегу.

— Сэл, должно быть, убита горем.

Эймос знал семью Клитроу. Их брак был заключен по любви, подумал он. Гарри был крутым малым, но ради Сэл был готов на все. Она им помыкала, но и, в то же время, обожала его.

— Я сейчас же зайду к ним.

Он заплатил Мику, дал ему новый запас руна и забрал мешок свежей ровницы.

Он скоро выяснил, куда подевались пропавшие жители деревни. У дома Клитроу собралась толпа.

Сэл была пряхой. В отличие от Мика, она не могла работать по двенадцать часов в день, ведь у нее была уйма других обязанностей: шить одежду для Гарри и Кита, выращивать овощи в огороде, покупать и готовить еду, стирать, убирать и заниматься всеми прочими домашними делами. Эймос жалел, что у нее не было больше времени на прядение, потому что пряжи постоянно не хватало.

Толпа расступилась перед ним. Его здесь знали, и он давал многим деревенским жителям работу, альтернативную низкооплачиваемому батрачеству. Несколько мужчин тепло поприветствовали его, а один сказал:

— Хирург только что ушел, мистер Барроуфилд.

Эймос вошел внутрь. Гарри лежал на кровати, белый и неподвижный, с закрытыми глазами, едва дыша. Вокруг кровати стояло несколько человек. Когда глаза Эймоса привыкли к тусклому свету, он узнал почти всех.

Он обратился к Сэл:

— Что случилось?

Лицо ее исказила гримаса горечи и отчаяния.

— Уилл Риддик перегрузил телегу, и она сорвалась. Мужчины пытались ее остановить, и она раздавила Гарри ногу.

— Что сказал Алек Поллок?

— Он хотел отпилить Гарри ногу, но я заставила его попробовать кипящее масло. — Она посмотрела на лежавшего без сознания мужчину и печально добавила: — По правде, не думаю, что хоть одно, что другое лечение могло бы ему помочь.

— Бедный Гарри, — сказал Эймос.

— Думаю, он уже готовится перейти тот Иордан.

Тут голос ее дрогнул, и она зарыдала.

Эймос услышал детский голос и узнал Кита, который в панике произнес:

— Не плачь, мама!

Рыдания Сэл стихли, она положила руку на плечо мальчика и сжала его.

— Хорошо, Кит, я не буду плакать.

Эймос не знал, что сказать. Воображение пасовало перед этой сценой страшного семейного горя в убогом доме бедняков.

Вместо этого он сказал нечто будничное:

— Я не буду утруждать вас пряжей на этой неделе.

— О, прошу вас, утруждайте, — ответила она. — Сейчас мне работа нужна как никогда. Теперь, когда Гарри не работник, мне очень понадобятся деньги от прядения.

Один из мужчин заговорил, и Эймос узнал Айка Клитроу.

— Сквайр должен о вас позаботиться.

Джимми Манн сказал:

— Должен. Но это не значит, что позаботится.

Многие сквайры чувствовали ответственность за вдов и сирот, но гарантий не было, а сквайр Риддик был скуп.

Сэл указала на стопку катушек у своей прялки.

— Я почти закончила работу с прошлой недели. Вы ведь, я полагаю, останетесь в Бэдфорде на ночь?

— Да.

— Я доделаю остальное за ночь и отдам вам все до вашего отъезда.

Эймос знал, что, если понадобится, она проработает всю ночь.

— Если вы уверены.

— Также как в Евангелии.

— Хорошо.

Эймос вышел на улицу и отвязал мешок от спины головной лошади. Теоретически, пряха могла обработать фунт шерсти в день, но немногие проводили за прялкой весь день: большинство, как и Сэл, совмещали прядение с другими обязанностями.

Он занес мешок в дом и поставил на пол рядом с прялкой. Затем снова взглянул на Гарри. Раненый не шевелился. Он был похож на мертвеца, но Эймос никогда не видел, как умирает человек, так что на самом деле он лишь предполагал. Он велел себе обуздать воображение.

Он попрощался и направился к зданию неподалеку от дома Сэл. Это была конюшня, переделанная в мастерскую Роджером Риддиком, третьим и младшим сыном сквайра. Эймос и Роджер были ровесниками, по девятнадцать лет, и вместе учились в гимназии Кингсбриджа. Роджер был увлеченным учеником, его не интересовали ни спорт, ни выпивка, ни девицы, и его травили сверстники, пока Эймос не вступился за него. После этого они стали друзьями.

Эймос постучал в дверь и вошел. Роджер усовершенствовал здание, прорубив большие окна; у одного из них, для света, стоял верстак. На крюках на стенах висели инструменты, а в ящиках и горшках хранились мотки проволоки, небольшие слитки разных металлов, гвозди, винты и клей. Роджер любил делать хитроумные игрушки: мышь, которая пищала и махала хвостом; гроб, крышка которого открывалась, и покойник садился. Он также изобрел машину, которая прочищала трубы, даже если засор был в нескольких ярдах и за поворотом.

Роджер встретил Эймоса широкой улыбкой и отложил стамеску.

— Как раз вовремя! — сказал он. — Я собирался идти домой обедать. Надеюсь, ты присоединишься к нам?

— Я на это и надеялся. Спасибо.

У Роджера были светлые волосы и розовая кожа, не в пример черноволосым отцу и братьям, и Эймос полагал, что он, должно быть, пошел в покойную мать, умершую несколько лет назад.

Они вышли из мастерской, и Роджер запер дверь. По пути к усадьбе — Эймос вел за собой вереницу лошадей — они заговорили о Гарри Клитроу.

— Этот несчастный случай произошел из-за твердолобости моего брата Уилла, — откровенно сказал Роджер.

Роджер теперь учился в Колледже Кингсбриджа, основанном в Оксфорде монахами из Кингсбриджа еще в Средние века. Он начал учебу несколько недель назад, и это был его первый приезд домой. Эймос и сам был бы счастлив пойти в университет, но отец настоял, чтобы он работал в семейном деле. «Может, со сменой поколений что-то изменится, — подумал он, — и мой сын поедет в Оксфорд».

— Ну и как там, в университете? — спросил он.

— Ужасно весело, — ответил Роджер. — Уморительные шалости. К несчастью, я проиграл немного денег в карты.

Эймос улыбнулся.

— Я, вообще-то, про учебу.

— А! Ну, с ней все в порядке. Пока ничего сложного. Богословие и риторика меня не слишком увлекают. Математика мне нравится, но профессора математики одержимы астрономией. Мне надо было ехать в Кембридж — говорят, там математика лучше.

— Я учту это, когда придет черед моего сына.

— Ты подумываешь о женитьбе?

— Постоянно об этом думаю, но в ближайшее время этому не бывать. У меня ни пенни, а отец ничего мне не даст, пока не закончится мое ученичество.

— Не беда, у тебя еще есть время порезвиться.

Подобные похождения были не в духе Эймоса. Он сменил тему.

— Я злоупотреблю твоим гостеприимством и попрошусь на ночлег, если ты не против.

— Конечно. Отец будет рад тебя видеть. Ему скучно с сыновьями, а ты ему нравишься, несмотря на твои, как он считает, радикальные взгляды. Ему нравится с тобой спорить.

— Я не радикал.

— Вот именно. Отцу бы познакомиться с некоторыми моими оксфордскими приятелями. От их мнений у него бы уши в трубочку свернулись.

Эймос рассмеялся.

— Могу себе представить.

Думая о жизни Роджера — книги, споры об идеях с компанией блестящих молодых людей, — он чувствовал легкую зависть.

Усадьба была прекрасным красным зданием в яковианском стиле с окнами в миниатюрных свинцовых переплетах. Они отвели лошадей Эймоса к конюшне, чтобы напоить их, а затем вошли в холл.

В доме жили одни мужчины, и чистотой он не блистал. Попахивало скотным двором, и Эймос мельком увидел крысиный хвост, юркнувший под дверь. В столовую они вошли первыми. Над камином висел портрет покойной жены сквайра. Он потемнел от времени и покрылся пылью, словно никому не было дела до него.

Вошел сквайр — крупный, краснолицый мужчина, тучный, но еще полный сил для своих пятидесяти с небольшим лет.

— В субботу в Кингсбридже будет кулачный бой, — с энтузиазмом объявил он. — Бристольский Зверь вызывает всех желающих, предлагает гинею любому противнику, который устоит пятнадцать минут.

— Вы чудесно проведете время, — сказал Роджер. Его семья обожала спорт, особенно кулачные бои и скачки, тем более если можно было сделать ставку на исход. — Я предпочитаю играть в карты, — добавил он. — Мне нравится просчитывать шансы.

Вошел Джордж Риддик, средний брат. Он был выше среднего роста, с черными волосами и темными глазами, и походил на отца, если не считать пробора посредине.

Наконец явился Уилл, а следом за ним дворецкий с дымящейся супницей. От аромата у Эймоса потекли слюнки.

На буфетной стойке стояли окорок, сыр и каравай хлеба. Все накладывали себе сами, а дворецкий разливал по бокалам портвейн.

Эймос всегда здоровался со слугами и теперь обратился к дворецкому:

— Здравствуйте, Платтс, как поживаете?

— Достаточно хорошо, мистер Барроуфилд, — брюзгливо ответил Платтс. Не все слуги отвечали Эймосу на его дружелюбие.

Уилл отрезал толстый ломоть окорока и сказал:

— Лорд-наместник созвал ополчение Ширинга.

Ополчение представляло собой вооруженные отряды, привлекаемые для обороны страны. Призывников выбирали по жребию, и до сих пор Эймосу удавалось избежать призыва. Сколько он себя помнил, ополчение бездействовало, не считая шести недель ежегодных учений, которые проходили в лагере на холмах к северу от Кингсбриджа и сводились к маршировке, построению в каре и овладению навыком зарядки мушкета и стрельбы из него. Теперь, похоже, все должно было измениться.

— Я слышал то же самое, — сказал сквайр. — Но дело не только в Ширинге. Мобилизовано десять графств.

Новость была ошеломляющей. К какому же кризису готовилось правительство?

— Я лейтенант, так что буду помогать организовывать сбор, — сказал Уилл. — Вероятно, мне придется на какое-то время перебраться в Кингсбридж.

Хотя Эймосу до сих пор удавалось избежать призыва, его могли забрать при новом наборе. Он и сам не знал, как к этому относиться. Солдатом он быть не хотел, но это, возможно, было лучше, чем рабство у собственного отца.

— Кто командующий? — спросил сквайр. — Я что-то запамятовал.

— Полковник Генри Нортвуд, — ответил Уилл.

Генри, виконт Нортвуд, был сыном графа Ширинга. Командование ополчением было традиционной обязанностью наследника графского титула.

— Премьер-министр Питт, очевидно, считает ситуацию серьезной, — сказал сквайр.

Некоторое время они ели и пили в задумчивом молчании, затем Роджер отодвинул тарелку и задумчиво произнес:

— У ополчения две задачи: защищать страну от вторжения и подавлять бунты. Мы можем вступить в войну с Францией, я бы не удивился, но даже если так, французам понадобятся месяцы на подготовку вторжения, что даст нам уйму времени на созыв ополчения. Так что я не думаю, что причина в этом. А значит, правительство, должно быть, ожидает бунтов. Интересно, почему?

— Ты и сам знаешь почему, — сказал Уилл. — Не прошло и десяти лет, как американцы свергли короля и создали республику, и три года, как парижская чернь взяла штурмом Бастилию. А этот французский изверг Бриссо заявил: «Мы не успокоимся, пока вся Европа не будет в огне». Революция расползается, как зараза.

— Не думаю, что стоит паниковать, — сказал Роджер. — Что, собственно, сделали революционеры? Дали равенство протестантам, например. Джордж, ты, как протестантский священник, уж точно должен отдать им должное за это.

Джордж был настоятелем церкви в Бэдфорде.

— Посмотрим, надолго ли это, — угрюмо буркнул он.

Роджер продолжал:

— Они отменили феодализм, покончили с правом короля бросать людей в Бастилию без суда и следствия и установили конституционную монархию — то есть то же самое, что и в Британии.

Все, что сказал Роджер, было правдой, но Эймосу все же казалось, что тот ошибается. Насколько Эймос понимал, в революционной Франции не было настоящей свободы: ни свободы слова, ни свободы вероисповедания. По правде говоря, Англия была более открытой страной.

— А как насчет сентябрьских расправ во Франции? — гневно заговорил Уилл, тыча в воздух указательным пальцем. — Революционеры убили тысячи людей. Ни улик, ни присяжных, ни суда. «Я думаю, ты контрреволюционер. И ты тоже». Бах, бах — и обоих нет. Среди жертв были и дети!

— Трагедия, согласен, — сказал Роджер, — и пятно на репутации Франции. Но неужели мы и вправду думаем, что то же самое произойдет здесь? Наши революционеры не штурмуют тюрьмы, они пишут памфлеты и письма в газеты.

— С этого все и начинается! — Уилл сделал большой глоток вина.

— Я во всем виню методистов, — вставил Джордж.

Роджер рассмеялся.

— И где же они прячут свою гильотину?

Джордж пропустил его слова мимо ушей.

— Их воскресные школы учат бедных детей читать, потом те вырастают, читают книгу Томаса Пейна, преисполняются негодования и вступают в какой-нибудь клуб для недовольных. Бунт — следующий логический шаг.

Сквайр повернулся к Эймосу.

— Что-то ты сегодня притих. Обычно ты заступаешься за новые идеи.

— Не знаю, как насчет новых идей, — сказал Эймос. — Я обнаружил, что слушать людей выгодно, даже тех, кто необразован и ограничен. Работники лучше трудятся, если знают, что тебе небезразлично их мнение. Поэтому, если англичане считают, что парламент нужно изменить, я думаю, нам следует выслушать, что они хотят сказать.

— Отлично сказано, — сказал Роджер.

— Но у меня есть дела. — Эймос встал. — Еще раз, сквайр, благодарю вас за гостеприимство. Сейчас мне нужно продолжить обход, но, если позволите, я вернусь вечером.

— Конечно, конечно, — сказал сквайр.

Эймос вышел.

Остаток дня он провел, обходя своих надомников-ремесленников: собирал готовую работу, платил им и выдавал новые материалы для обработки. А когда солнце село, он вернулся к дому Клитроу.

Пение он услышал издали — сорок или пятьдесят человек пели во весь голос. Клитроу были методистами, как и Эймос, а методисты не использовали на своих службах музыкальные инструменты, поэтому, чтобы возместить это, они старательнее держали ритм и часто пели на четыре голоса. Гимн «Любовь Божественная, все превосходящая» был популярным произведением Чарльза Уэсли, брата основателя методизма. Эймос ускорил шаг. Он любил звучание пения без аккомпанемента и горел желанием присоединиться.

В Бэдфорде, как и в Кингсбридже, была деятельная община методистов. Пока что методизм был реформаторским движением внутри Англиканской церкви, возглавляемым в основном англиканскими священниками. Ходили разговоры об отделении, но большинство методистов все еще причащались в англиканской церкви.

Подойдя ближе, он увидел толпу людей вокруг дома Сэл и Гарри. Несколько человек держали для света пылающие факелы, и пламя бросало вокруг пляшущие тени, похожие на злых духов. Негласным предводителем методистов был Брайан Пайкстафф, независимый фермер, владевший тридцатью акрами земли. Поскольку земля была его собственностью, сквайр не мог запретить ему проводить собрания методистов в своем сарае. Будь он арендатором, его, вероятно, выселили бы.

Гимн смолк, и Пайкстафф заговорил о любви между Гарри, Сэл и Китом. Он сказал, что это была истинная любовь, настолько близкая к божественной любви, о которой они только что пели, насколько это вообще возможно для простых смертных. Люди начали плакать.

Когда Брайан закончил, Джимми Манн снял свою треуголку и, держа ее в руке, начал молиться экспромтом. В методизме так было принято. Люди молились или предлагали спеть гимн, когда на них находил дух. Теоретически все они были равны перед Богом, хотя на практике женщина редко брала слово.

Джимми просил Господа исцелить Гарри, чтобы тот мог и дальше заботиться о своей семье. Но молитву грубо прервали. Появился Джордж Риддик с фонарем в руке и крестом на груди. Он был в полном священническом облачении: сутана, ряса с пышными рукавами и кентерберийская шапочка, квадратная, с острыми углами.

— Это возмутительно! — крикнул он.

Джимми замолчал, открыл глаза, снова закрыл их и продолжил:

— О Боже, отче наш, услышь нашу молитву сего вечера, мы просим…

— Довольно! — взревел Джордж, и Джимми был вынужден остановиться.

Брайан Пайкстафф заговорил дружелюбным тоном:

— Добрый вечер, ректор Риддик. Не хотите ли присоединиться к нашей молитве? Мы просим Бога исцелить нашего брата Гарри Клитроу.

— Духовенство созывает паству на молитву, а не наоборот! — гневно ответил Джордж.

— Вот только вы нас не созвали, ректор, верно? — сказал Брайан.

На мгновение Джордж растерялся.

Брайан продолжал:

— Вы не созвали нас молиться за Гарри, который стоит сейчас, в этот самый миг, на берегу той великой темной реки, ожидая, будет ли воля Божья на то, чтобы он переправился сегодня в божественное присутствие. Если бы вы нас позвали, ректор, мы бы с радостью пришли в церковь Святого Матфея, чтобы помолиться с вами. Но вы этого не сделали, и вот мы здесь.

— Вы невежественные деревенщины, — неистовствовал Джордж. — Вот почему Бог и поставил над вами священника.

— Невежественные? — раздался женский голос, и Эймос узнал Энни Манн, одну из своих прях. — Не настолько мы невежественны, чтобы перегружать телегу с репой, — сказала она.

Раздались крики согласия и даже редкий смех.

— Бог подчинил вас тем, кто знает лучше, и ваш долг — повиноваться власти, а не перечить ей, — сказал Джордж

Наступила короткая тишина, а затем все услышали громкий, мучительный стон из дома.

Эймос подошел к двери и шагнул внутрь.

Сэл и Кит стояли на коленях по ту сторону кровати, сложив руки в молитве. Хирург, Алек Поллок, стоял в изголовье, держа Гарри за запястье.

Гарри снова застонал, и Алек сказал:

— Он уходит, Сэл. Он покидает нас.

— О Боже, — простонала Сэл, и Кит заплакал.

Эймос молча и неподвижно стоял в дверях, наблюдая.

Через минуту Алек сказал:

— Он ушел, Сэл.

Сэл обняла Кита, и они заплакали вместе.

— Его страдания закончились. Наконец-то, — сказал Алек. — Теперь он с Господом Иисусом.

— Аминь, — произнес Эймос.