До того дня Сэл Клитроу ни разу не слышала, как кричит ее муж. После того дня она больше никогда не слышала его крика — разве что во снах.

Был полдень, когда она подошла к Брук-Филду. Время она определила по свету, что тускло сочился сквозь жемчужно-серую пелену, затянувшую небо. Поле представляло собой четыре акра ровной грязи, с одной его стороны бежал быстрый ручей, а на юге оно переходило в небольшой холм. День был холодный и сухой, но целую неделю лил дождь, и, когда она шлепала по лужам, липкая жижа норовила стащить с нее самодельные башмаки. Идти было тяжело, но она была крупной, сильной женщиной и не знала усталости.

Четверо мужчин убирали озимую репу, сгибаясь, поднимая и складывая узловатые бурые корнеплоды в широкие плоские корзины, которые назывались корфами. Наполнив корф, мужчина нес его к подножию холма и вываливал репу в крепкую дубовую четырехколесную телегу. Работа близилась к концу: Сэл видела, что этот край поля уже убран и мужчины работают уже у самого холма.

Все были одеты одинаково: рубахи без ворота и домотканые штаны до колен, сшитые женами, да жилеты, купленные явно с чужого плеча или выброшенные богатеями. Жилеты не изнашивались никогда. У отца Сэл был щегольской жилет — двубортный, в красно-бурую полоску, с обшитыми тесьмой краями, доставшийся от какого-то городского франта. Другой одежды она на нем и не помнила, в нем же его и похоронили.

На ногах у работников были стоптанные, чиненые-перечиненые башмаки. У каждого была шляпа, и все разные: шапка из кроличьего меха, широкополая соломенная шляпа-колесо, высокий фетровый цилиндр и треуголка, когда-то, верно, принадлежавшая морскому офицеру.

Сэл узнала меховую шапку, которую носил ее муж, Гарри. Она сшила ее сама — сперва поймала кролика, убила камнем, освежевала, а потом сварила в горшке с луковицей. Впрочем, она и без шапки узнала бы Гарри, даже издали, по его рыжей бороде.

Гарри был строен, но жилист и обманчиво силен: в его корф помещалось столько же репы, сколько и у мужчин покрупнее. Один только вид этого поджарого, крепкого тела там, на дальнем краю грязного поля, зажег в Сэл искорку желания — на половину удовольствие, на половину предвкушение, словно входишь с мороза в дом и тебя окутывает теплый запах дровяного камина.

Пересекая поле, она начала различать их голоса. Каждые несколько минут кто-то окликал другого, и они коротко перебрасывались фразами, которые неизменно заканчивались смехом. Она не разбирала слов, но догадывалась, о чем они говорят. Это, наверняка, были традиционные грубоватые шутки работяг, добродушные оскорбления и разная веселая пошлятина — остроты, которые скрашивают однообразие тяжелого труда.

Пятый человек, стоя у телеги с коротким хлыстом в руке, наблюдал за ними. Он был одет лучше: синий фрак и начищенные черные сапоги до колен. Его звали Уилл Риддик, ему было тридцать лет, и он был старшим сыном сквайра Бэдфорда. Поле принадлежало его отцу, как и лошадь с телегой. У Уилла были густые черные волосы, стриженные до подбородка, и недовольный вид. Она догадывалась почему. Надзор за уборкой репы не входил в его обязанности, и он считал это занятие унизительным. Однако управляющий сквайра заболел, и Сэл предположила, что Уилла, против его воли, отправили на подмену.

Рядом с Сэл ее ребенок босиком ковылял по болотистой земле, силясь не отстать, пока она не обернулась, не нагнулась и без усилий не подхватила его на руки, а потом пошла дальше, неся его на одной руке. Его голова покоилась у нее на плече. Она прижала его худенькое теплое тельце чуть крепче, чем было нужно, — просто потому, что так сильно его любила.

Она была бы рада и другим детям, но пережила два выкидыша и рождение мертвого ребенка. Она перестала надеяться и начала говорить себе, что при их бедности и одного ребенка достаточно. Она души в нем не чаяла, возможно, даже слишком, ведь детей часто уносят болезни или несчастные случаи, и знала, что, потеряй она его, сердце ее разорвется.

Она назвала его Кристофером, но, когда он учился говорить, он исковеркал свое имя до «Кита», и с тех пор его так и звали. Ему было шесть лет, и для своего возраста он был мал. Сэл надеялась, что он вырастет таким же, как Гарри, — худым, но сильным. Рыжие волосы отца он точно унаследовал.

Настало время обеда, и Сэл несла корзинку с сыром, хлебом и тремя сморщенными яблоками. Немного позади шла еще одна деревенская женщина, Энни Манн, бойкая ровесница Сэл, а вдалеке еще две, с той же целью, спускались с холма навстречу, с корзинками на руке и детьми на буксире. Мужчины с облегчением бросили работу, вытерли грязные руки о штаны и направились к ручью, где можно было усесться на траву.

Сэл дошла до тропинки и осторожно опустила Кита на землю.

Уилл Риддик вынул из жилетного кармана часы на цепочке и хмуро на них взглянул.

— Еще нет полудня, — крикнул он. Он лгал, Сэл была в этом уверена, но часов больше ни у кого не было. — Продолжайте работать, — приказал он.

Сэл не удивилась. В Уилле была злая жилка. Его отец, сквайр, бывал временами жестокосердным, но Уилл был гораздо хуже.

— Закончите дело, тогда и обедайте, — сказал он. В том, как он произнес «обедайте», слышалось презрение, словно в обеде батраков было что-то жалкое. Сам Уилл, подумала она, вернется в усадьбу, где его ждут ростбиф с картошкой и, пожалуй, кувшин крепкого пива в придачу.

Трое снова согнули спины, но четвертый не стал. Это был Айк Клитроу, дядя Гарри, седобородый мужчина лет пятидесяти.

— Не стоит перегружать телегу, мистер Риддик, — мягко сказал он.

— Об этом позвольте судить мне.

— Прошу прощения, — не унимался Айк, — но тормоз-то почти стерся.

— С проклятой телегой все в порядке, — отрезал Уилл. — Вам просто хочется пораньше бросить работу. Вечно вы так.

Тут вмешался муж Сэл. Гарри никогда не лез за словом в карман.

— Вам бы послушать дядю Айка, — сказал он Уиллу. — А то лишитесь и телеги, и лошади, и всей своей чертовой репы заодно.

Остальные рассмеялись. Но отпускать шуточки в сторону джентри[1] было делом неразумным, и Уилл, мрачно нахмурившись, бросил:

— А ты попридержи свой наглый язык, Гарри Клитроу.

Сэл почувствовала, как маленькая ручка Кита скользнула в ее ладонь. Его отец вступал в ссору, и Кит, хоть и был мал, почувствовал опасность.

Дерзость была слабостью Гарри. Он был честным и работящим, но не считал, что джентри чем-то лучше него. Сэл любила его за гордость и независимость суждений, но хозяевам это претило, и ему часто доставалось за непокорность. Впрочем, свое он сказал и, больше не проронив ни слова, вернулся к работе.

Женщины поставили корзинки на берегу ручья. Сэл и Энни пошли помогать своим мужьям собирать репу, а две другие женщины, постарше, остались сидеть с обедами.

С работой управились быстро.

Тут-то и стало очевидно, что Уилл совершил ошибку, оставив телегу у самого подножия холма. Ему следовало поставить ее ярдах в пятидесяти ниже по дороге, чтобы лошадь успела набрать ход перед подъемом. Он на миг задумался, а потом скомандовал:

— Эй, мужики, подтолкните телегу сзади, чтобы помочь лошади тронуться.

Затем он вскочил на козлы, взмахнул хлыстом и крикнул:

— Но-о!

Серая кобыла натянула постромки.

Четверо мужчин налегли на телегу сзади. Ноги скользили по мокрой тропе. Мышцы на плечах Гарри перекатывались. Сэл, силой не уступавшая ни одному из них, тоже уперлась в телегу. К ним пристроился и маленький Кит, заставив мужчин улыбнуться.

Колеса стронулись, кобыла опустила голову и навалилась на постромки, щелкнул кнут, и телега поехала. Помощники отступили и стали смотреть, как она катится вверх по склону. Но кобыла замедлила ход, и Уилл крикнул через плечо:

— Толкайте!

Они снова бросились вперед, уперлись руками в задний борт телеги и опять налегли. Телега снова набрала ход. Несколько ярдов кобыла бежала хорошо, ее могучие плечи натягивали кожаную сбрую, но она не выдержала темпа. Она замедлила бег, потом оступилась в скользкой грязи. Казалось, она удержалась на ногах, но скорость была потеряна, и телега рывком остановилась. Уилл стегнул животное, Сэл и мужчины налегли изо всех сил, но удержать телегу не смогли, и высокие деревянные колеса начали медленно вращаться в обратную сторону.

Уилл рванул рукоять тормоза, и тут все услышали громкий треск, и Сэл увидела, как от левого заднего колеса отлетели две половинки сломанной деревянной колодки. Она услышала, как Айк пробормотал:

— Говорил же я этому хмырю, говорил.

Они толкали что было сил, но их оттесняло назад, и Сэл охватило тошнотворное предчувствие беды. Задом наперед телега набирала скорость.

— Толкайте, ленивые псы! — заорал Уилл.

Айк убрал руки от борта и крикнул:

— Не удержать!

Лошадь снова поскользнулась и на этот раз рухнула на землю. Часть кожаной сбруи лопнула, животное ударилось о землю, и его потащило следом.

Уилл спрыгнул с козел. Потерявшая управление телега покатилась быстрее. Не раздумывая, Сэл подхватила Кита одной рукой и отскочила в сторону с ее пути.

— Все с дороги! — крикнул Айк.

Мужчины бросились врассыпную, и в тот же миг телегу вильнуло, а затем она завалилась набок. Сэл увидела, как Гарри налетел на Айка, и оба упали. Айк откатился на обочину, а Гарри упал прямо под телегу, и она рухнула на него, пригвоздив ему ногу краем тяжелой дубовой платформы.

Вот тогда он и закричал.

Сэл застыла, ледяной страх сковал ей сердце. Он ранен, тяжело ранен. С мгновение все смотрели, оцепенев от ужаса. Репа выкатилась из телеги и рассыпалась по земле, несколько корнеплодов с плеском упали в ручей. Гарри хрипло позвал:

— Сэл! Сэл!

— Снимите с него телегу, ну же! — крикнула она.

Все ухватились за телегу. Они приподняли ее с ноги Гарри, но большие колеса мешали, и она поняла, что сперва телегу нужно поставить на ободья, прежде чем ее можно будет перевернуть.

— Подставим плечи! — крикнула она, и все поняли, что так будет вернее. Но дерево было тяжелым, и им приходилось толкать против уклона. Настал ужасный миг, когда ей показалось, что они вот-вот уронят телегу, и она снова рухнет на Гарри и раздавит его во второй раз.

— Ну же, навались! — крикнула она. — Все вместе!

И все хором выдохнули: «Р-ра-аз!», и вдруг телега качнулась и встала на колеса, с грохотом опустившись на дальнюю пару.

И тут Сэл увидела ногу Гарри и ахнула от ужаса. От бедра до голени она была расплющена. Из кожи торчали осколки костей, штаны пропитались кровью. Глаза его были закрыты, и из полуоткрытого рта доносился ужасный стон. Она услышала, как дядя Айк прошептал:

— О, Господи, пощади его.

Кит заплакал.

Сэл и сама хотела заплакать, но сдержалась: нужно было звать на помощь. Кто бегает быстрее всех? Она окинула взглядом собравшихся, и ее взор упал на Энни.

— Беги в деревню, Энни, со всех ног, и приведи Алека. — Алек Поллок был цирюльником-хирургом[2]. — Скажи, чтобы шел к нам домой. Алек будет знать, что делать.

— Присмотри за моими детьми, — сказала Энни и сорвалась с места бегом.

Сэл опустилась на колени в грязь рядом с Гарри. Он открыл глаза.

— Помоги мне, Сэл, — сказал он. — Помоги мне.

— Я отнесу тебя домой, любовь моя, — сказала она.

Она подсунула под него руки, но, когда попыталась принять вес и поднять его тело, он снова закричал. Сэл отдернула руки, прошептав:

— Иисусе, помоги мне.

Она услышала, как Уилл сказал:

— Эй, парни, начинайте собирать репу обратно в телегу. Ну-ка, поживее.

Она тихо сказала:

— Пусть кто-нибудь заткнет ему рот, пока я сама это не сделала.

Айк сказал:

— А как же ваша лошадь, мистер Риддик? Она сможет встать?

Он обошел телегу, чтобы взглянуть на кобылу, отвлекая внимание Уилла от Гарри. «Спасибо, умница дядя Айк», — подумала Сэл.

Она повернулась к мужу Энни, Джимми Манну, владельцу треуголки.

— Сходи на лесной склад, Джимми, — сказала она. — Попроси их по-быстрому сколотить носилки с двумя-тремя широкими досками, чтобы мы могли на них донести Гарри.

— Уже бегу, — сказал Джимми.

— Помогите мне поднять лошадь на ноги, — позвал Уилл.

Но Айк ответил:

— Она уже никогда не встанет, мистер Риддик.

Последовала пауза, затем Уилл сказал:

— Пожалуй, ты прав.

— Почему бы вам не сходить за ружьем? — сказал Айк. — Избавьте животное от мучений.

— Да, — ответил Уилл, но голос его звучал нерешительно, и Сэл поняла, что за всей его спесью скрывается потрясение.

Айк сказал:

— Глотните бренди, если у вас с собой есть фляжка.

— Хорошая мысль.

Пока тот пил, Айк сказал:

— Бедняге с раздробленной ногой тоже не помешал бы глоток. Может, боль утихнет.

Уилл не ответил, но через несколько мгновений Айк вернулся из-за телеги с серебряной фляжкой в руке. В тот же миг Уилл быстрым шагом удалялся в противоположном направлении.

Сэл прошептала:

— Молодчина, Айк.

Он протянул ей фляжку Уилла, и она поднесла ее к губам Гарри, влив ему в рот тонкую струйку. Он закашлялся, сглотнул и открыл глаза. Она дала ему еще, и он жадно выпил.

Айк сказал:

— Влейте в него как можно больше. Мы не знаем, что понадобится делать Алеку.

На мгновение Сэл не поняла, что Айк имеет в виду, но тут же осознала: он думает, что ногу Гарри, возможно, придется отнять.

— О нет, — прошептала она. — Молю тебя, Господи.

— Просто давайте ему еще бренди.

От спиртного на лицо Гарри вернулся легкий румянец. Едва слышным шепотом он произнес:

— Больно, Сэл, так больно.

— Хирург уже в пути. — Это было все, что она смогла придумать. Ее сводило с ума собственное бессилие.

Пока они ждали, женщины кормили детей. Сэл отдала Киту яблоки из своей корзинки. Мужчины начали собирать рассыпанную репу и складывать ее обратно в телегу. Рано или поздно это все равно пришлось бы делать.

Вернулся Джимми Манн, с трудом удерживая на плече деревянную дверь. Он с усилием опустил на землю тяжелый предмет, тяжело дыша после полумили пути.

— Это для нового дома, что строят у мельницы, — сказал он. — Велели не повредить.

Он опустил дверь рядом с Гарри.

Теперь Гарри нужно было переложить на самодельные носилки, и это будет больно. Она опустилась на колени у его головы. Дядя Айк шагнул было на помощь, но она отмахнулась. Никто другой не будет стараться быть таким же осторожным, как она. Она взяла Гарри за руки у самых плеч и медленно перевалила верхнюю часть его тела на дверь. Он не шелохнулся. Она тянула его, дюйм за дюймом, пока его туловище не оказалось на двери. Но в конце концов пришлось перекладывать ноги. Она встала над ним, расставив ноги по обе стороны от его тела, потом наклонилась, схватила его за бедра и одним быстрым движением перенесла ноги на дверь.

Он закричал в третий раз.

Крик затих и перешел в рыдания.

— Поднимаем, — сказала она.

Она встала на колени у одного угла двери, трое мужчин заняли остальные углы.

— Осторожно, — сказала она. — Держите ровно.

Они ухватились за дерево и стали понемногу поднимать, стараясь как можно скорее подлезть под дверь, а затем взвалили ее на плечи.

— Готовы? — спросила она. — Старайтесь идти в ногу. Раз, два, три, пошли.

Они двинулись через поле. Сэл оглянулась и увидела Кита — ошеломленного и расстроенного, но он шел следом за ней, неся ее корзинку. Двое маленьких детей Энни плелись за своим отцом, Джимми, который нес задний левый угол носилок.

Бэдфорд был большой деревней — с тысячу жителей, а то и больше, — и дом Сэл находился в миле отсюда. Путь предстоял долгий и медленный, но она знала дорогу так хорошо, что, верно, смогла бы пройти ее и с закрытыми глазами. Она прожила здесь всю жизнь, а ее родители покоились на кладбище при церкви Святого Матфея. Единственным иным местом, что она знала, был Кингсбридж, и в последний раз она была там десять лет назад. Но и Бэдфорд за ее жизнь изменился, и теперь пройти из одного конца деревни в другой было не так-то просто. Новые идеи преобразили земледелие, и путь преграждали заборы и изгороди. Группе, несшей Гарри, приходилось пробираться через ворота и извилистые тропы, проложенные меж частных владений.

К ним присоединялись мужчины, работавшие на других полях, потом женщины, выходившие из домов поглядеть, что стряслось, потом дети и собаки — все они шли следом, переговариваясь между собой, обсуждая беднягу Гарри и его страшную рану.

Пока Сэл шла, и плечо ее уже болело под тяжестью Гарри и двери, она вспомнила, как в пять лет — тогда ее звали Салли — земля за околицей казалась ей лишь неширокой каймой, вроде сада вокруг дома, где она жила. В ее воображении весь мир был лишь немногим больше Бэдфорда. Когда ее впервые взяли в Кингсбридж, она была ошеломлена: тысячи людей, наводнивших улицы, рыночные прилавки, заваленные едой, одеждой и вещами, о которых она никогда не слышала, — попугай, глобус, книга для записей, серебряное блюдо. А потом собор — немыслимо высокий, диковинно-прекрасный, холодный и безмолвный внутри — очевидно, место, где жил Бог.

Кит сейчас был лишь немногим старше, чем она в том первом, поразительном путешествии. Она пыталась представить, о чем он сейчас думает. Он, как и все мальчишки, должно быть, считал отца неуязвимым, и вот теперь ему приходилось свыкаться с мыслью, что Гарри лежит раненый и беспомощный. Кит, должно быть, напуган и сбит с толку, подумала она. Потом надо будет его утешить.

Наконец впереди показался ее дом. Это был один из самых убогих домов в деревне, построенный из торфа и плетня, переплетенных веток и прутьев. На окнах были ставни, но не было стекол.

— Кит, беги вперед и открой дверь, — сказала Сэл.

Он послушался, и они внесли Гарри прямо в дом. Толпа осталась снаружи, заглядывая внутрь.

В доме была всего одна комната. Две кровати, одна узкая, другая широкая, — простые помосты из нелакированных досок, сколоченные Гарри. На каждой лежал холщовый тюфяк, набитый соломой.

— Давайте положим его на большую кровать, — сказала Сэл.

Они осторожно опустили Гарри, все еще лежавшего на двери, на кровать.

Трое мужчин и Сэл выпрямились, растирая натруженные руки и разминая ноющие спины. Сэл смотрела на Гарри — бледного, неподвижного, почти не дышавшего.

— Господи, прошу, не забирай его у меня, — прошептала она.

Кит подошел и обнял ее, прижавшись лицом к ее животу, который так и остался дряблым после его рождения. Она погладила его по голове. Ей хотелось сказать что-то утешительное, но ничего не приходило на ум. Любая правда была бы пугающей.

Она заметила, что мужчины оглядывают ее дом. Он был совсем беден, но и их жилища, должно быть, не сильно отличались, ведь все они были батраками. Посреди комнаты стояла прялка Сэл. Она была прекрасной работы, с точно вырезанными и отполированными деталями. Прялка досталась ей от матери. Рядом высилась небольшая стопка катушек с готовой пряжей, которую должен был забрать суконщик. Прялка приносила деньги на маленькие радости: чай с сахаром, молоко для Кита, мясо дважды в неделю.

— Библия! — воскликнул Джимми Манн, заметив еще один ценный предмет в доме. Пухлая книга лежала в центре стола, ее медная застежка позеленела от времени, а кожаный переплет испещрили пятна от множества грязных рук.

— Она принадлежала моему отцу, — сказала Сэл.

— Но ты умеешь читать?

— Он научил меня.

Мужчины были впечатлены. Она догадывалась, что никто из них не мог прочесть больше нескольких слов: свои имена, вероятно, да еще цены, написанные мелом на рынках и в тавернах.

Джимми сказал:

— Может, стащим Гарри с двери на тюфяк?

— Ему будет удобнее, — согласилась Сэл.

— А я буду спокойнее, когда верну эту дверь на лесной склад в целости.

Сэл обошла кровать и опустилась на земляной пол. Она протянула руки, чтобы принять Гарри, когда он соскользнет с двери. Трое мужчин взялись за другой край.

— Медленно, осторожно, — сказала Сэл.

Они приподняли свой край, дверь наклонилась, Гарри съехал на дюйм и застонал.

— Наклоните еще немного, — сказала она.

На этот раз он соскользнул к самому краю доски. Она подсунула руки под его тело.

— Еще, — сказала она, — и оттащите дверь на дюйм-другой.

Пока Гарри соскальзывал, она осторожно подводила под него сперва кисти, а затем предплечья. Она старалась, чтобы он оставался как можно более неподвижным. Кажется, это помогало, потому что он не издавал ни звука. У нее мелькнула мысль, что тишина — дурной знак.

В самый последний миг они слишком резко отдернули дверь, и раздробленная нога Гарри с глухим стуком упала на тюфяк. Он снова закричал. На этот раз Сэл восприняла крик как добрый знак: он все еще жив.

Пришла Энни Манн с Алеком, хирургом. Первым делом она убедилась, что с ее детьми все в порядке. Затем взглянула на Гарри. Она ничего не сказала, но Сэл поняла, что Энни потрясена тем, как он плох.

Алек Поллок был опрятным мужчиной, одетым во фрак и бриджи, старые, но в хорошем состоянии. У него не было никакого медицинского образования, кроме того, что он перенял от отца, который занимался этим же делом до него и завещал ему острые ножи и прочие инструменты — все, что требовалось хирургу для работы.

Он нес небольшой деревянный ящичек с ручкой и теперь поставил его на пол у очага. Затем он посмотрел на Гарри.

Сэл вглядывалась в лицо Алека, ища хоть какой-то знак, но его выражение ничего не выдавало.

— Гарри, ты меня слышишь? — спросил он. — Как ты себя чувствуешь?

Гарри не ответил.

Алек посмотрел на раздробленную ногу. Тюфяк под ней уже пропитался кровью. Алек дотронулся до костей, торчавших из кожи. Гарри вскрикнул от боли, но не так страшно, как до этого. Алек просунул палец в рану, и Гарри вскрикнул снова. Затем Алек схватил Гарри за лодыжку и приподнял ногу, и Гарри закричал.

— Все плохо, да? — спросила Сэл.

Алек посмотрел на нее, помедлил и просто ответил:

— Да.

— Что вы можете сделать?

— Я не смогу вправить сломанные кости, — сказал он. — Иногда это возможно: если сломана всего одна кость и она не сильно смещена, я могу осторожно вернуть ее на место, закрепить шиной и дать ей шанс срастись. Но колено — слишком сложный сустав, а повреждения костей Гарри слишком серьезны.

— Так что же?..

— Самая большая опасность в том, что в рану попадет грязь и начнется заражение плоти. Это может быть смертельно. Выход — ампутировать ногу.

— Нет, — произнесла она, и голос ее задрожал от отчаяния. — Нет, вы не можете отпилить ему ногу, он и так уже выстрадал слишком много мук.

— Это может спасти ему жизнь.

— Должно быть что-то еще.

— Я могу попытаться прижечь рану, — неуверенно предложил он. — Но если это не сработает, тогда ампутация останется единственным выходом.

— Попытайтесь, прошу вас.

— Хорошо.

Алек наклонился и открыл деревянный ящичек.

— Сэл, подбрось дров в огонь. Мне нужен сильный жар.

Она поспешила раздуть огонь под дымовым колпаком.

Алек достал из ящичка глиняную миску и закупоренный кувшин.

— Полагаю, бренди у вас нет? — спросил он Сэл.

— Нет, — ответила Сэл, но тут же вспомнила про фляжку Уилла. Она сунула ее за корсаж. — Есть, — сказала она и достала ее.

Алек удивленно поднял брови.

— Это Уилла Риддика, — объяснила она. — Несчастный случай произошел по его вине, проклятого дурака. Лучше бы это его колено раздробило.

Алек сделал вид, что не слышал оскорбления в адрес сына сквайра.

— Напоите Гарри как можно большим количеством. Если он потеряет сознание, так будет даже лучше.

Она сидела на кровати рядом с Гарри, приподнимая его голову и вливая ему в рот бренди, пока Алек грел в миске масло. К тому времени как фляжка опустела, масло в миске уже пузырилось — от одного вида которого Сэл подступила тошнота.

Алек подсунул под колено Гарри широкое неглубокое блюдо. Вместе с Сэл за ним в ужасе наблюдали трое батраков, Энни с двумя детьми и побелевший Кит.

В решающий миг Алек действовал быстро и точно. Щипцами он снял миску с огня и вылил кипящую жидкость на колено Гарри.

Гарри издал самый страшный из всех своих криков и потерял сознание.

Все дети заплакали.

В воздухе стоял тошнотворный запах паленой человеческой плоти.

Масло стекло в блюдо под ногой Гарри, и Алек покачал его, чтобы горячая жидкость обожгла и нижнюю сторону колена, полностью закупорив рану. Затем он убрал блюдо, вылил масло обратно в кувшин и закупорил его.

— Я пришлю свой счет сквайру, — сказал он Сэл.

— Надеюсь, он вам заплатит, — ответила Сэл. — Я не смогу.

— Он должен заплатить. Сквайр обязан заботиться о своих работниках. Но нет закона, который бы его к этому обязывал. В любом случае, это между мной и им. Вы об этом не беспокойтесь. Есть Гарри ничего не захочет, но старайтесь его поить, если сможете. Лучше всего чаем. Пиво тоже сойдет, или свежая вода. И держите его в тепле.

Он начал складывать свои вещи в ящичек.

— Я могу сделать для него что-нибудь еще? — спросила Сэл.

Алек пожал плечами.

— Молитесь за него, — сказал он.