Сэл лежала в постели в объятиях Джарджа, положив голову ему на плечо. Ее грудь прижималась к его груди, которая тяжело вздымалась и опадала. Кроме их дыхания, в доме не было ни звука, Кит и Сью крепко спали наверху. На улице, где-то поодаль, спорили двое пьяных, но в остальном город был тих. Шея Сэл была влажной от пота, а простыни казались грубыми на ее обнаженных ногах.

Она была счастлива. Она скучала, почти не осознавая, по теплу мужской близости, по простому наслаждению любовью. После гибели Гарри она потеряла интерес к романтике. Однако со временем, незаметно, она все больше и больше привязывалась к большому, сильному, страстному, порывистому Джарджу, и теперь была рада оказаться в его объятиях. Со дня бунта и их внезапного безрассудства в сарае за «Бойней» она спала с ним каждую ночь. Единственное, о чем она жалела, что не решилась на это раньше.

Когда ее дыхание замедлилось и эйфория угасла, она подумала о бедной Джоан, лежащей в кингсбриджской тюрьме. У Джоан было одеяло, и Сэл каждый день носила ей еду, но в здании было холодно, а кровати были жесткими. Это злило Сэл. В суд ассизов должны были попасть те, кто наживался на высоких ценах.

Никто не знал, чем закончится суд, но слушание в малом суде прошло плохо, и это было дурным предзнаменованием. «Неужели, — думала Сэл, — они ее повесят?» Но могли. После того как забросали камнями карету короля и начались хлебные бунты, в воздухе повисло ощущение тревоги. Британская правящая элита была настроена беспощадно. В Кингсбридже лавочники не давали в долг, домовладельцы выселяли неплательщиков, а судьи выносили суровые приговоры. Хорнбим и Риддик и без того были жестокими людьми, но сейчас их поддерживали многие из их собратьев-дельцов. Как постоянно говорил Спейд, хозяева были напуганы.

Сэл также беспокоили деньги. Джоан не зарабатывала, как и Сью, но обеих нужно было кормить. Сэл сдала чердак одной вдове, но та платила всего четыре пенса в неделю, так как это была одна комната без камина.

Сэл вздохнула, и Джардж услышал.

— Скажи, о чем думаешь, — сказал он. Иногда он бывал чутким.

— О том, что у нас не хватает денег.

Она почувствовала, как он пожал плечами.

— Ничего нового, значит, — сказал он.

Она задала ему тот же вопрос:

— А ты о чем думаешь?

— О том, что нам надо пожениться.

Это ее удивило, хотя, если поразмыслить, не должно было. Они жили вместе как муж и жена, заботились о его племяннице и ее сыне. Они вели себя как семья.

— Мы, простой народ, не строги в таких делах, — сказал Джардж, — но скоро наши друзья и соседи будут ждать, что мы все узаконим.

Это была правда. Слухи расходились, и в какой-то момент на пороге появится викарий, чтобы указать, что им нужно Божье благословение на их союз. Но хотела ли она этого? Сейчас она была счастлива, но была ли она достаточно уверена, чтобы объявить всему миру, что принадлежит Джарджу?

— И кроме того… — Он замялся, беспокойно пошевелился и почесал бедро — признаки, по которым она знала, что мужчина пытается выразить непривычное чувство.

Она подбодрила его:

— Кроме того… что?

— Я хотел бы на тебе жениться, потому что люблю тебя. — Смутившись, он добавил: — Вот, все, я сказал.

Это ее не удивило, хотя и тронуло. Однако она не так уж много думала о своем будущем с Джарджем. Он мог быть добрым, он был предан своим друзьям и семье, но в нем была жестокая жилка, что ее настораживала. Насилие было обычным делом для сильных мужчин, которых топтал мир и сбивала с толку его несправедливость, как она заметила. А закон давал женщинам мало защиты.

— Я тоже тебя люблю, Джардж, — сказала она.

— Ну, тогда решено!

— Не совсем.

— О чем ты?

— Джардж, мой Гарри никогда меня не бил.

— И что?..

— Некоторые мужчины, многие мужчины, считают, что брак дает им право поучать женщину. Кулаками.

— Я знаю.

— Ты знаешь, но что ты об этом думаешь?

— Я никогда не бил женщину и никогда не буду.

— Поклянись, что никогда не обидишь ни меня, ни Кита.

— Ты мне не доверяешь? — В его голосе прозвучала боль.

Она настаивала.

— Я не выйду за тебя, если ты не дашь торжественного обещания. Но не обещай, если не уверен.

— Я никогда не обижу ни тебя, ни Кита. Я говорю это от всего сердца и клянусь, да поможет мне Бог.

— Тогда я выйду за тебя, и с радостью.

— Хорошо. — Он повернулся на бок, чтобы обнять ее обеими руками. — Я поговорю с викарием насчет оглашения.

Он был счастлив.

Она поцеловала его в губы и коснулась его мягкого члена. Она хотела лишь ласково его погладить, но он быстро набух в ее руке.

— Опять? — сказала она. — Уже?

— Если хочешь.

— О да, — сказала она. — Хочу.

*

После причастия в методистском зале пастор Чарльз Мидуинтер сделал объявление.

— На днях премьер-министр Питт издал два новых закона, о которых нам следует знать, — сказал он. — Спейд их объяснит.

Спейд встал.

— Парламент принял Закон о государственной измене и Закон о мятежных собраниях. Они объявляют преступлением критику правительства или короля, а также созыв собраний с целью критики правительства или короля.

Эймос знал это и был против. Его приверженность нонконформистской религии сделала его страстным поборником свободы слова. «Никто не имеет права затыкать другому рот», — думал он.

Другие в общине не задумывались о новых законах, и прямолинейное изложение Спейда вызвало гул негодования.

Когда шум утих, Спейд сказал:

— Мы не знаем точно, как они будут применять эти законы, но, по крайней мере в принципе, такое собрание, как обсуждение в Сократовском обществе книги архидьякона Пейли, будет незаконным. Суду не придется доказывать, что был бунт, достаточно того, что была критика.

— Но мы же не крепостные! — воскликнул лейтенант Дональдсон. — Они пытаются вернуться в Средневековье.

— Это больше похоже на террор в Париже, когда казнили любого, кого подозревали в нелояльности к революции, — сказал Руп Андервуд.

— Совершенно верно, — ответил Спейд. — Некоторые газеты называют это «террором Питта».

— И как, черт возьми, они оправдывают такой закон?

— Питт произнес речь, в которой сказал, что народ должен обращаться к парламенту, и только к парламенту, для исправления тех обид, на которые он может жаловаться, с уверенной надеждой на то, что ему будет оказана помощь.

— Но парламент не представляет народ. Он представляет аристократию и землевладельцев.

— Именно. Лично я считаю речь Питта смехотворной.

— Значит, мы преступники просто за то, что ведем эту беседу? — спросила Сьюзен Хискок, жена выпоротого печатника.

— Короче говоря, да, — ответил Спейд.

— Но зачем они это сделали?

— Они напуганы, — сказал он. — Они не могут выиграть войну и не могут накормить народ. Кингсбридж далеко не единственный город, где был хлебный бунт. Их ужасает, когда толпа скандирует «Хлеба и мира!» и бросает камни в короля. Они думают, что их всех гильотинируют.

Снова встал пастор Мидуинтер.

— Мы методисты, — сказал он. — Это значит, что мы верим, что каждый имеет право на свои убеждения о Боге. Это пока не противозаконно. Но нам нужно быть осторожными. Что бы мы ни думали о премьер-министре Питте, его правительстве и войне, мы должны держать свое мнение при себе, по крайней мере до тех пор, пока не узнаем, как будут действовать новые законы.

— Я с этим согласен, — сказал Спейд.

Спейд и Мидуинтер были двумя самыми уважаемыми людьми в либеральных кругах Кингсбриджа, и община приняла их слова.

Собрание закончилось, и Эймос подошел к Джейн Мидуинтер. У нее больше не было новой одежды каждые несколько месяцев, теперь, когда ее отец был простым пастором, а не соборным каноником, но она все равно умудрялась выглядеть неотразимо в своем мундире британского красного цвета и шляпке в военном стиле.

На этот раз она не поспешила уйти после службы. Обычно она ухитрялась пересекать площадь как раз в тот момент, когда англиканская община выходила из собора, чтобы пофлиртовать с виконтом Нортвудом. Но он был в Эрлкасле.

— Ваш друг Нортвуд пропустил бунт, — сказал Эймос.

— Уверена, бунта не было бы, если бы ополчением командовал виконт, — сказала она. — А не этот дурак Риддик.

Риддик был дураком, согласился Эймос, но он не был уверен, что Генри или кто-либо другой смог бы предотвратить бунт.

— А зачем он вообще поехал в Эрлкасл?

— Полагаю, он хотел сказать отцу, что не желает жениться на своей лошадиной кузине Миранде.

— Он вам это сказал?

— Не то чтобы прямо.

— Думаете, он хочет жениться на вас?

— Уверена в этом, — весело ответила она, но Эймос ей не поверил.

Он заглянул в серебристую дымку ее глаз и спросил:

— Вы его любите?

Она вполне могла бы ответить, что это не его дело, но ответила на вопрос.

— Я буду очень счастлива в браке с лордом Нортвудом, — сказала она. Вызывающая нотка подсказала Эймосу, что она утверждает то, в чем не была уверена. — Я буду графиней, и все мои подруги будут аристократками. У меня будут прекрасные наряды, и я буду носить их на изумительных балах. Меня представят королю. Он, вероятно, попросит меня стать его любовницей, а я скажу: «Но, ваше величество, разве это не будет грехом?» — и сделаю вид, что сожалею.

Джейн никогда не разделяла методистских добродетелей скромности и самоотречения, поэтому подобные речи не шокировали Эймоса. Она следовала религии своего отца без серьезной приверженности. Если бы она вышла замуж за Нортвуда, то в мгновение ока вернулась бы в лоно Англиканской церкви.

— Но вы не любите Нортвуда, — сказал он.

— Вы говорите, как мой отец.

— Ваш отец — лучший человек в Кингсбридже, и это сравнение для меня чрезмерная честь. Но я все равно говорю, что вы не любите Нортвуда.

— Эймос, вы милый человек, и я к вам хорошо отношусь, но у вас нет права меня донимать.

— Я люблю вас. Вы это знаете.

— Какими же несчастными мы были бы вместе, рабочая пчела в браке с бабочкой.

— Вы могли бы быть пчелиной маткой.

— Эймос, вы не можете сделать меня королевой.

— Вы уже королева моего сердца.

— Как поэтично!

«Я выставляю себя дураком», — подумал он. Но факт остается фактом, Нортвуд не сделал ей предложения. Он даже не пригласил ее познакомиться с отцом.

Возможно, этого никогда и не случится.

*

Сэл и Джардж поженились в церкви Святого Луки в субботу вечером после работы. У них не было денег на празднование, поэтому они взяли с собой в церковь только Кита и Сью. Однако, к удивлению Сэл, появились Эймос Барроуфилд и Элси Латимер и подписались в качестве свидетелей. Затем Эймос удивил ее снова, сказав, что снаружи их ждет галлон эля и бочонок устриц.

— Ничего, если мы разделим их с Джоан? — спросила Сэл.

— Конечно, ничего, — ответил Эймос. — Я дам Гилу Гилберту шиллинг, предложу ему кружку эля, и он с радостью нас впустит.

Свадебная процессия покинула церковь и направилась к тюрьме. Это были два больших старых дома, объединенных в один, с решетками на окнах и замками на всех дверях. Гил весело проводил их в маленькую комнату Джоан. Половицы были неровными, на стенах плесень, а камин был холодным и пустым, но никому не было до этого дела. Их было пятеро взрослых и двое детей, и они быстро согрели помещение. Эймос налил всем эля, а Джардж открыл устрицы своим карманным ножом. Гил предложил продать им буханку хлеба к пиршеству и запросил возмутительную цену в два шиллинга, но Эймос все равно заплатил, сказав:

— Пусть подзаработает немного.

— За моего брата, — сказала Джоан, поднимая кружку в тосте. — Я думала, он никогда не найдет хорошую женщину, но он выбрал себе лучшую из всех, да благословит его Господь.

— А ведь правда, да? — сказал Джардж. — Ну, кто теперь скажет, что я не умный?

— Вы отличная пара, — сказал Эймос, — два человека с сильными руками и добрыми сердцами. А Кит — самый умный мальчик в воскресной школе.

— А Сью — самая популярная девочка в школе, — поспешно добавила Элси.

Сэл была в эйфории. Она предвкушала тихий вечер дома с тушеной бараньей шеей, а вместо этого получила банкет.

— Спорю, свадьбы аристократов не такие веселые, — сказала она. — Со всеми их накрахмаленными одеждами и изысканными манерами.

— Сударыня, смею вас заверить, что я — леди Иоганна, герцогиня Ширинг, — сказала Джоан.

Кит и Сью взвизгнули от смеха.

Сэл подыграла. Она сделала реверанс, а затем сказала:

— Для меня честь ваше снисхождение, герцогиня Иоганна, но должна заметить, что я — графиня Кингсбридж, и почти так же хороша, как и вы.

Джоан повернулась к Джарджу и сказала:

— Эй ты, открой-ка мне еще одну устрицу.

— Дорогая герцогиня, — ответил Джардж, — вы приняли меня за дворецкого, но на самом деле я епископ Боксский и не могу открывать устрицы своими белоснежными ручками. — Он показал свои ладони, коричневые, в шрамах и не совсем чистые.

— Дорогой епископ, — сказала Сэл, хихикая, — вы мне очень симпатичны, поцелуйте меня.

Джардж поцеловал ее, и все зааплодировали.

Сэл оглядела комнату и поняла, что все важные люди в ее жизни находятся здесь: ее ребенок, ее муж, ее лучшая подруга, ребенок ее подруги, женщина, которая учила Кита, и Эймос, хозяин, который всегда приносил ей удачу. В Кингсбридже и в мире вокруг хватало жестоких и злых людей, но все в этой комнате были добрыми.

— Наверное, так и выглядит рай, — сказала она.

Она проглотила еще одну устрицу, запила ее долгим глотком эля и сказала:

— Сомневаюсь, что на небесах найдется что-то вкуснее устриц с элем.

*

Кингсбридж гордился тем, что был городом, где заседал суд ассизов. Это отличало город среди других и служило признанием того, что это самое важное место в графстве Ширинг. Дважды в год визит судьи из Лондона становился большим событием в светской жизни, и у него всегда было больше приглашений, чем он мог принять.

Совет устраивал в его честь великолепный Бал ассизов. Олдермены, однако, не были расточительны без умысла. Билеты стоили дорого, и бал приносил прибыль.

Дом Хорнбима находился всего в четверти мили от Зала собраний, и вечер был погожий, так что он с семьей отправился пешком. Бесконечные летние и осенние дожди, к счастью, прекратились, хотя для спасения урожая было уже слишком поздно.

В компании Хорнбима было три пары: он сам с Линни, Говард с Бель и Дебора с Уиллом Риддиком. Молодые люди были в белых перчатках и блестящих сапогах, а их шейные платки завязаны огромными бантами, которые Хорнбиму казались дурацкими. Декольте у молодых дам были глубже, чем ему хотелось бы, но заставлять их переодеваться было уже поздно.

У входа с портиком стояла толпа горожан, в основном женщины, кутавшие озябшие плечи в шали, и наблюдала за прибытием богачей. Они ахали при виде драгоценностей и аплодировали любому особенно экстравагантному наряду: ярко-желтой накидке, белому меху, высокой шляпе с перьями и лентами. Хорнбим игнорировал чернь и устремил взгляд прямо перед собой, но его родные махали и кивали знакомым, проходя сквозь восхищенную толпу.

И вот они внутри. На свечи было потрачено целое состояние, и все помещение было ярко освещено, открывая взору сонм великолепно одетых женщин и блистательных мужчин. Даже Хорнбим был впечатлен. Кингсбриджские суконщики и их семьи надевали на такие мероприятия свои лучшие ткани. Мужчины были во фраках фиолетового, ярко-синего, лаймово-зеленого и насыщенного каштанового цветов. Женщины носили смелую клетку и яркие полосы, складки, сборки и пояса-кушаки, и ярды кружев. Все это было лучшей рекламой талантов кингсбриджских мастеров.

Люди выстраивались для контрданса, в котором ведущая пара постоянно менялась. Хорнбим заметил, что виконт Нортвуд тоже участвует. Удивительно, но Нортвуд выглядел так, будто уже выпил немало шампанского.

— Надеюсь, этот оркестр сможет сыграть вальс, — сказала Дебора.

— Об этом не может быть и речи, — немедленно отрезал Хорнбим. Он никогда не видел вальса, но слышал о новом танцевальном помешательстве. — Это Бал ассизов, приличное мероприятие, организованное городским советом. Никаких непристойных танцев у нас тут не будет.

Дебора обычно уступала отцу, но сейчас воспротивилась.

— В нем нет ничего непристойного! В Лондоне его танцуют постоянно.

— Это не Лондон, и мы не позволяем танцы, в которых люди обнимаются… лицом к лицу. Это отвратительно. Они могут быть даже не женаты!

— Знаешь, отец, — ухмыльнулся Говард, — от вальса вообще-то не беременеют.

Остальные громко рассмеялись.

Хорнбим был раздосадован.

— Не очень-то уместное замечание, Говард, особенно в присутствии дам.

— Ох. Прости.

— Отец, ты говоришь, как старый суконщик, который боится новомодных станков. Тебе следует идти в ногу со временем! — сказала Дебора.

Слова задели Хорнбима. Он не считал себя ретроградом.

— Нелепое сравнение, — сердито бросил он. Дебора была единственной в семье, кто мог противостоять ему в споре.

— Может, хотя бы один-два вальса?

— Никаких вальсов не будет.

Молодежь сдалась и присоединилась к контрдансу. Хорнбим с гримасой отвращения увидел, что в нем участвует и Эймос Барроуфилд.

Вечно случается что-то, что испортит ему настроение.

*

После свадебного пира Сэл села за кухонный стол с одолженным пером, чернильницей и открыла Библию своего отца. Она написала дату, затем слово «Брак», а потом спросила:

— Как пишется «Джардж»?

— Что ты делаешь? — спросил Джардж.

— Записываю нашу свадьбу в семейную Библию.

Он заглянул ей через плечо.

— Добротная книга, — сказал он.

«Старая», — подумала Сэл, но с хорошей медной застежкой и напечатанная четкими, легко читаемыми буквами.

— Должно быть, стоила немало, — сказал Джардж.

— Вероятно, — ответила она. — Ее купил мой дед. Как пишется твое имя?

— Не знаю, видел ли я когда-нибудь, как оно пишется.

— Значит, если я напишу неправильно, ты не узнаешь.

Он рассмеялся.

— И не расстроюсь.

Сэл написала: «Джардж Бокс и Сара Клитроу».

— Очень хорошо, — сказал Джардж.

Сэл показалось, что выглядит это не совсем правильно, но дело было сделано. Она подула на чернила, чтобы высушить их. Когда они перестали блестеть и стали тускло-черными, она закрыла книгу.

— А теперь, — сказала она, — пойдем посмотрим, как гости съезжаются на бал.

*

Элси была неважной танцовщицей, но ей нравилось танцевать с Эймосом, грациозным и точным. Контрданс был энергичным, и в конце они покинули зал, тяжело дыша от усилия.

Залы собраний сегодня выглядели совсем не так, как когда Элси использовала их для своей воскресной школы. Именно таким это место и задумывалось. Полным музыки и болтовни, с вылетающими пробками, наполняемыми, осушаемыми и снова наполняемыми бокалами. Но она предпочитала, когда единственными обитателями здесь были бедные дети, жаждущие знаний.

— Ну вот, я и в тюрьме побывала, — сказала она Эймосу. — Впервые в жизни.

Он рассмеялся.

— Я давно знаю Сэл. Она очень любила своего первого мужа, Гарри, и я рад видеть ее снова счастливой.

— Вы добрый человек, Эймос.

— Иногда.

Она знала, что Эймос смущается от комплиментов, поэтому быстро сменила тему.

— Мне жаль, что Сократовское общество пришлось прикрыть.

— Спейд и пастор Мидуинтер считают, что так лучше.

— Какая жалость.

— Осталось немного денег, и они собираются на них основать книжный клуб.

— Что ж, это уже что-то, хотя тем, кто не умеет читать, это не поможет.

— Напротив, мужчины вступают в него, чтобы научиться читать. — Он посмотрел ей через плечо, и его лицо изменилось.

Она обернулась, чтобы увидеть, что привлекло его внимание. Джейн Мидуинтер разговаривала с Нортвудом. «Могла бы и догадаться», — подумала Элси. Она услышала, как Джейн сказала:

— Пойдем к буфету, съешь что-нибудь, прежде чем пить еще шампанское. Не хочу, чтобы ты опозорился.

Такое могла бы сказать жена или невеста.

Элси снова повернулась к Эймосу и спросила:

— Что вы будете делать, если Джейн выйдет замуж за Нортвуда?

— Она не выйдет. Граф не позволит.

Она настаивала.

— Но что бы вы сделали, если бы это случилось?

— Не знаю. — Эймос выглядел неловко. — Ничего, полагаю. — Он оживился. — Идет война, и Нортвуду рано или поздно придется сражаться. Если его убьют в бою, Джейн снова будет свободна.

Это было бессердечно, что не походило на Эймоса.

— Значит, вы бы просто ждали и надеялись.

— Вроде того. Прошу прощения. — Он оставил ее и последовал за Джейн и Нортвудом.

Отчаяние навалилось на Элси. Для нее не было надежды. Эймос останется верен Джейн, даже если она выйдет замуж за другого.

Пора было взглянуть правде в глаза.

«Мне двадцать два года, и я не замужем, — подумала она. — Все, чего я хочу, — это дом, полный детей. Бель Марш теперь Бел Хорнбим, а Дебора Хорнбим — Дебора Риддик, и у них, вероятно, скоро будут дети, а я все еще цепляюсь за мужчину, который любит другую.

Я не собираюсь превращаться в старую деву. Я должна забыть об Эймосе».

Она взяла бокал шампанского, чтобы подбодрить себя.

*

Арабелла Латимер выглядела восхитительно в рыжевато-коричневом платье из одного из кашемиров Спейда. Лиф со сборками и высокая талия подчеркивали ее пышную грудь. Спейд едва мог отвести от нее глаз.

— Если мне удастся уговорить оркестр сыграть вальс, вы потанцуете со мной? — спросил он.

— С удовольствием, — ответила она. — Но я не умею.

— Я вас научу. Я научился в Лондоне. Это легко. Будет много тех, кто только учится — в Кингсбридже его еще не танцевали.

— Хорошо. Надеюсь, духовенство не сочтет это возмутительным.

— Они любят возмущаться. Это их будоражит.

Спейд подошел к эстраде и, когда текущий танец закончился, показал капельмейстеру серебряную крону — монету в пять шиллингов — и спросил:

— Можете сыграть вальс?

— Конечно, — ответил капельмейстер. — Но не думаю, что олдермену Хорнбиму это понравится.

Это разозлило Спейда, но он заставил себя улыбнуться.

— Мистер Хорнбим не всегда добивается своего, — сказал он, сдерживая раздражение. Он поднял монету. — Решать вам.

Капельмейстер взял деньги.

Спейд вернулся к Арабелле.

— Движение такое: раз-два-три, раз-два-три. Вы делаете шаг назад левой ногой, затем в сторону и назад правой, а потом сводите ноги вместе, как те иностранцы, что щелкают каблуками при поклоне.

Он встал перед ней, не касаясь, и они вместе повторили шаги.

Арабелла быстро все поняла.

— Это и вправду несложно, — сказала она.

Ее глаза горели, и она была полна нетерпения. Спейд начал думать, что, возможно, она влюблена в него так же сильно, как и он в нее.

На них почти не обращали внимания. На таких балах часто можно было видеть, как люди учат друг друга сложным шагам строго поставленных танцев, вроде котильона, в котором участвовали четыре пары в каре, касаясь лишь рук друг друга.

Аллеманда подошла к концу, и в музыке наступила пауза. Обычно капельмейстер объявлял следующий танец, чтобы люди могли приготовиться, но на этот раз он промолчал, возможно, опасаясь, что вальс остановят, не дав ему начаться, и ему придется вернуть пять шиллингов. Музыка заиграла без объявления, но этот ритм «раз-два-три» нельзя было ни с чем спутать. Люди в толпе выглядели озадаченными незнакомой мелодией.

— Начинаем, — сказал Спейд. — Положите правую руку мне на левое плечо.

Он положил руку ей на талию, мягкую и слегка теплую. Другую ее руку он держал на уровне плеча. Их тела соприкоснулись.

— Это очень интимно, — сказала она. В голосе ее не было и тени упрека.

Спейд сделал первый шаг, и она плавно подстроилась. В мгновение ока они вальсировали так, будто делали это уже много раз.

— Мы танцуем одни, — сказала Арабелла.

Спейд заметил, что гул разговоров и смеха несколько поутих, и многие смотрели на него с женой епископа. Он начал сомневаться, не было ли это ошибкой. Он не хотел, чтобы у Арабеллы возникли неприятности с мужем.

Он заметил, что Хорнбим смотрит на него с яростным выражением лица.

— Ох, Боже, все на нас смотрят, — сказала Арабелла.

Спейд держал в объятиях свою любовь и не хотел прекращать танец.

— К черту их всех, — сказал он.

Она рассмеялась.

— Глупец, я вас обожаю.

Тут Дебора Хорнбим вытащила на паркет Уилла Риддика, а брат Деборы, Говард, последовал за ней со своей новоиспеченной женой Бел; и обе пары начали вальсировать.

— Слава небесам, — сказала Арабелла.

Спейд посмотрел на молодых Хорнбимов и сказал:

— Они репетировали дома. Спорю, Хорнбим об этом не знал.

К ним присоединились и другие пары, и вскоре уже сотня человек вальсировала или пыталась это делать. Почувствовав себя увереннее, Спейд притянул Арабеллу ближе, и она ответила, прижавшись к нему, пока они кружились по залу. Она прошептала ему на ухо:

— О боже, мы же как будто трахаемся.

Спейд счастливо улыбнулся.

— Если вы думаете, что это напоминает трахание, — пробормотал он, — значит, раньше вы делали это неправильно.

*

Вальс закончился, и капельмейстер объявил котильон. Кенелм пригласил Элси, и она согласилась. Он вел ее хорошо, и она подумала, что ее неловкость не слишком заметна. После танца он сказал:

— Давайте выпьем шампанского.

Это был ее третий бокал, и она расслабилась.

— Вы много танцевали в Оксфорде? — спросила она.

Кенелм покачал головой.

— Женщин не было. — Затем он добавил: — Во всяком случае, тех, с кем стал бы танцевать будущий священник.

— Прекратите, — сказала она.

— Что прекратить?

— Осуждать. В этом нет ни капли обаяния. Вы священник, все и так полагают, что неподходящие женщины вас не интересуют. Не нужно это подчеркивать.

Он обиженно нахмурился и, казалось, готов был возразить, но потом замялся и задумался.

*

Эймос любил танцевать и умел вальсировать, но не присоединился к танцующим. Он следовал за Джейн и Нортвудом. Он знал, что ведет себя дурно, но они его не замечали, поглощенные друг другом. Никто другой тоже этого не заметил; во всяком случае, пока.

Они подошли к буфету, затем присоединились к танцующим, а потом перешли на променад. Наконец, они вышли через двери в освещенный фонарями сад.

Ночной воздух был холоден, и на улице было мало людей. Эймос ощущал на языке привкус тумана.

Джейн накинула накидку от холода. Они прогуливались взад-вперед. Шаги Нортвуда были немного нетвердыми, но Джейн полностью владела собой. В полумраке было трудно разглядеть их лица, но их головы были склонены близко друг к другу, и разговор их был явно напряженным.

Эймос прислонился к внешней стене здания, словно человек, которому нужен свежий воздух. Между Джейн и Нортвудом происходило что-то серьезное, нечто большее, чем флирт.

Затем они исчезли.

Он понял, что они скрылись за группой высоких кустов. Теперь они были вне поля зрения. Что они там делают? Он должен был знать. Он пересек газон. Он не мог с собой совладать.

Подойдя ближе, он обнаружил, что может разглядеть их сквозь листву. Они обнимались и целовались, и он услышал страстный стон Нортвуда. Его охватила ярость, и в то же время ему было стыдно подглядывать. Нортвуд делал то, о чем Эймос лишь грезил. Он разрывался между желанием напасть на Нортвуда и стремлением уйти незамеченным.

Он увидел, как рука Нортвуда сжала грудь Джейн.

Он шагнул ближе.

— Нет, — тихо сказала Джейн и убрала руку Нортвуда.

Эймос замер.

Держа обе руки Нортвуда в своих, Джейн сказала:

— Мужчина, за которого я выйду замуж, сможет ласкать мою грудь, когда ему заблагорассудится, — и я с радостью ему это позволю.

Эймос услышал, как Нортвуд ахнул.

Затем Нортвуд сказал:

— Выходи за меня, Джейн.

— О, Генри! — воскликнула она. — Да!

Они снова поцеловались, но Джейн прервала объятие. Она взяла Нортвуда за руку и вывела его из-за кустов. Эймос быстро отвернулся, делая вид, что праздно прогуливается мимо.

Джейн не дала себя обмануть.

— Эймос! — воскликнула она. — Мы помолвлены!

Она не остановилась, а повела Нортвуда внутрь. Эймос последовал за ними.

Крепко держа Нортвуда под руку, Джейн подошла к своему отцу, пастору Мидуинтеру, который разговаривал с олдерменом Дринкуотером и двумя девушками Хорнбим, Деборой и Бель.

— Отец, — сказала Джейн, — Генри хочет вам что-то сказать.

Это могло означать только одно, особенно учитывая, что Джейн назвала Нортвуда по имени. И Дебора, и Бель взвизгнули от восторга.

Нортвуд был подвыпившим, но хорошие манеры пришли ему на помощь, и он сказал:

— Сэр, позвольте мне просить руки вашей дочери?

Пастор колебался. Последней надеждой Эймоса было то, что Мидуинтер найдет предлог и скажет Нортвуду прийти к нему завтра, чтобы они могли как следует обсудить предложение.

Но Дринкуотер, который был дедом Джейн, не смог сдержать радости.

— Как великолепно! — сказал он.

— Джейн выходит замуж за виконта Нортвуда! Ура! — громко объявила Бель Хорнбим.

Мидуинтер был явно недоволен тем, как все это происходило. Однако, если бы он отказал дочери, она была бы опозорена. После долгой паузы он наконец сказал Нортвуду:

— Да, милорд, вы можете просить ее руки.

— Благодарю вас, — ответил Нортвуд.

— Браво, мисс Мидуинтер, — с восхищением пробормотала Дебора Риддик. Она, очевидно, поняла, что все это было блестяще разыграно Джейн.

Джейн взяла Нортвуда за руку, повернулась к нему и сказала:

— Смыслом моей жизни станет счастье моего чудесного мужа.

Эймос отвернулся, вышел из здания и направился домой.

*

Элси видела, как ушел Эймос, и по его виду поняла, что случилось что-то плохое. Ей не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что именно. Через несколько минут в зале воцарилась атмосфера возбуждения, люди оживленно переговаривались, их голоса звучали удивленно и немного скандализованно. Затем к ней подошел Кенелм Маккинтош и сказал:

— Нортвуд сделал предложение Джейн Мидуинтер, и Джейн его приняла.

— Что ж, что ж, — сказала Элси. — Значит, Джейн получила мужчину, которого хотела.

А я — нет.

— Разве вы не удивлены?

— Не очень. Джейн упорно работала над этим несколько месяцев.

— Но ее отец — методист, а Нортвуд станет графом Ширингом!

— А Джейн станет графиней.

— Меня беспокоит, что методизм начинают воспринимать как обычную часть английского христианства.

— А почему бы и нет? Протестантизм ведь стал обычной частью европейского христианства.

Этот ответ на мгновение выбил его из колеи. Элси с удовольствием наблюдала, как он барахтается в поисках ответа. И к тому же он был чертовски хорош собой.

Наконец он сказал:

— Иногда вы бываете ужасно легкомысленны.

— Ну что вы, мистер Маккинтош, вы говорите так, будто почти ко мне привыкли.

Он на мгновение задержал на ней взгляд.

— Вы очень умны.

— Боже мой, какой комплимент! Особенно от мужчины!

— Снова легкомыслие.

— Знаю.

— Несмотря на это, я восхищаюсь вами.

Это был шифр. Это означало: «я в вас влюбляюсь». Она подавила желание съязвить. Она догадывалась, что он испытывает к ней нежность, а над настоящим чувством смеяться нельзя. С другой стороны, он никогда не смотрел на нее с тем животным желанием, которое она видела во взгляде Эймоса, когда тот смотрел на Джейн. Она невольно вспомнила слова Эймоса: «Он хочет на тебе жениться, потому что это поможет его карьере. Зять епископа вряд ли останется без продвижения в Церкви».

— Вы честолюбивы? — спросила она.

— Честолюбив в служении Богу, да. И моя жена разделит со мной радость служения Ему.

Его слова были банальны, но он казался искренним.

— В служении Богу, да, но в каком качестве? — спросила она.

— Если на то будет Его воля, я верю, что смогу трудиться епископом. У меня есть необходимое образование, я предан делу и трудолюбив.

— Сказали бы вы, что вы горды?

Ему было неуютно под этим допросом, но он упорно его сносил.

— Мне случалось исповедоваться в грехе гордыни, да.

Это было честно.

— Я люблю детей, — сказала она. — А вы?

— У меня никогда не было такой возможности. У меня нет сестер, только один брат, который на двенадцать лет старше. Мое самое раннее воспоминание связано с тем, как он уезжает из дома, покидает Шотландию. Он уехал на работу в Манчестер, как я уехал в Оксфорд. В Шотландии честолюбивым молодым людям мало что светит.

— Для некоторых служение Богу может заключаться в преподавании.

— Согласен. «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное», — сказал Иисус.

— Вы пытаетесь помогать в воскресной школе, но вам никогда не бывает легко с малышами.

— Возможно, вы могли бы меня научить.

Впервые она видела, чтобы он проявил смирение. Где-то внутри него был достойный человек.

— Я говорил с вашим отцом, — сказал Маккинтош.

Ее охватила паника. Сейчас он сделает ей предложение, а она не знала, что ответить. Она оглядела комнату и сказала:

— Я не вижу отца.

— Он ушел. Ему нездоровилось. Я немного беспокоюсь о его здоровье.

Тяня время, Элси спросила:

— А моя мать?

— Она сказала, что найдет кого-нибудь, кто проводит ее домой, и чтобы он не беспокоился.

— О, хорошо.

— Я сказал вашему отцу, что полюбил вас…

— Для меня это честь. — Это была формальная фраза, которая ни к чему ее не обязывала.

— …и сказал, что питаю некоторую надежду, что и вы сможете ко мне привязаться.

«Я не знаю, — подумала она, — я правда не знаю».

— Мисс Латимер… или могу я сказать, моя дорогая Элси… вы выйдете за меня замуж?

Вот оно, и теперь ей предстояло принять решение, которое определит всю ее жизнь.

Насколько вообще можно было знать сердце другого человека, она знала, что Эймос никогда на ней не женится. А за последние несколько минут она увидела ту сторону Маккинтоша, которую он никогда ей не показывал. Возможно, из него все-таки выйдет хороший отец.

Она никогда не будет любить его страстно. Но брак ее родителей был таким же. И когда она спросила, рада ли мать, что вышла замуж за отца, та ответила: «Конечно! Иначе у меня не было бы тебя». «Вот так и я буду чувствовать, — подумала Элси, — рада браку из-за детей».

«Будь мне восемнадцать, я бы сказала «нет». Но мне двадцать три. И у меня нет той власти над мужчинами, что есть у Джейн. Я не могу склонить голову набок, застенчиво улыбнуться и говорить тихим, интимным голосом, чтобы им приходилось наклоняться ближе, чтобы расслышать. Я пробовала, и чувствовала себя лишь неискренней и глупой. Но я хочу, чтобы кто-то целовал меня на ночь, и я жажду родить детей, любить их и вырастить добрыми, умными и милосердными. Я не хочу стареть в одиночестве.

Я не хочу быть старой женщиной без детей».

— Благодарю вас за оказанную честь, Кенелм, — сказала она. — Да, я выйду за вас замуж.

— Слава Богу, — произнес Кенелм.

*

Спейд своим личным ключом отпер дверь в северном притворе собора. Он вошел, Арабелла последовала за ним. Внутри было холоднее, чем снаружи. Когда он закрыл дверь, стало ничего не видно. Наощупь он нашел замочную скважину и запер дверь.

— Держитесь за фалды моего пальто и идите за мной, — сказал он Арабелле. — Думаю, я найду дорогу в темноте.

Вытянув руки перед собой, как слепой, чтобы не врезаться в колонну, он двинулся на запад, стараясь идти прямо. Через несколько секунд он понял, что едва различает окна, темно-серые стрельчатые силуэты на фоне черной как смоль кладки. Когда он поравнялся с последним окном, он понял, что находится всего в двух-трех шагах от торцевой стены. Его руки коснулись холодных камней, и он повернул. Он пошел вдоль стены за угол к нартексу, вестибюлю под колокольней. Он нашел дверь и отпер ее. Когда они вошли внутрь, он снова ее запер.

Они поднялись по винтовой лестнице в комнату звонарей.

— Я ничего не вижу! — сказала Арабелла.

Он обнял ее и поцеловал. Она с энтузиазмом ответила на поцелуй, обхватив его голову руками и зарывшись пальцами в его волосы. Он коснулся ее груди сквозь платье, наслаждаясь ее тяжестью, мягкостью и теплом.

— Но я хочу вас видеть, — сказала она.

— Я припрятал тут сумку после репетиции в прошлый понедельник, — сказал Спейд, тяжело дыша. — Просто постойте спокойно, пока я ее найду.

Он пересек комнату, ступая по матам и чувствуя, как свисающие веревки задевают его пальто. Он опустился на колени и пошарил вокруг, пока не наткнулся на кожаную сумку, которую здесь припрятал. Он достал свечу и огниво, затем зажег свечу. В комнате звонарей не было окон, так что свет не мог быть виден снаружи.

Он обернулся и посмотрел на нее. В свете свечи они улыбнулись друг другу.

— Вы это спланировали, — сказала Арабелла. — Умница.

— Это было скорее похоже на мечту, чем на план.

Когда фитиль разгорелся ярче, он капнул воском на половицы, затем установил основание свечи в расплавленный воск и держал ее там, пока воск не застыл достаточно, чтобы удержать ее на месте.

— Давайте ляжем на пол, — сказала она. — Мне все равно, если будет неудобно.

— У меня есть идея получше.

На полу лежали маты, которыми пользовались звонари, чтобы уменьшить износ веревок, когда те терлись о пол. Он поднял несколько матов и сложил их в стопку, соорудив постель.

— Вы все продумали!

— Я месяцами представлял себе этот момент.

Она хихикнула.

— Я тоже.

Он лег и посмотрел на нее снизу вверх.

К его удивлению, она встала над ним и задрала платье до пояса. Ее ноги были белыми и стройными. Он гадал, не носит ли она панталоны, рискованную новую моду, но их не было, а волосы на ее лобке были темно-рыже-каштановыми. Ему захотелось их поцеловать.

Его эрекция бугром выпирала из-под клапана бриджей, и он почувствовал смущение, что было глупо, он понимал, но ничего не поделаешь.

Арабелла была далека от смущения. Она опустилась на колени, оседлав его ноги, и расстегнула клапан, освободив его член.

— О, как мило! — сказала она и взяла его в руку.

— Я сейчас взорвусь, — сказал Спейд.

— Нет, подождите меня! — Она переместилась над ним и ввела его в себя. — Не толкайтесь, пока нет.

Когда он вошел полностью, она наклонилась вперед, схватила его за плечи и поцеловала. Затем подняла голову, посмотрела ему в глаза и начала медленно двигаться. Он обхватил ее за бедра и двигался в такт.

— Не отводи глаз, — сказала она. — Смотри на меня.

«Несложная задача», — подумал он. Рыжеватые пряди разметались, ореховые глаза широко распахнуты, губы приоткрыты, а великолепная грудь тяжело вздымается в такт дыханию. За что мне такое счастье?

Ему хотелось, чтобы это длилось вечно, но он не был уверен, что продержится еще хотя бы минуту. Однако контроль потеряла она. Она так сильно стиснула его руки, что стало больно, но ему было все равно, потому что его тоже уносило потоком, и конец наступил для них обоих одновременно.

— Так хорошо, — выдохнула она, обессиленно упав ему на грудь. — Так хорошо.

Он обнял ее и погладил по волосам.

Через минуту она сказала:

— Как хорошо, что у тебя есть ключи.

Это показалось ему забавным, и он хмыкнул. Она тоже рассмеялась.

Затем она ахнула:

— Что я тебе говорила! Что я делала! Я обычно не… то есть я никогда раньше… о, черт, я лучше замолчу.

Еще через минуту она сказала:

— Я хотела, чтобы это длилось дольше, но не смогла сдержаться.

— Не беспокойся, — сказал он. — У нас еще будет завтра.

*

В суде ассизов обвинение против Джоан было тем же, но защита, как показалось Сэл, была лучше. Эймос Барроуфилд под присягой заявил, что Джоан работала на него много лет, всегда была честной и порядочной, никогда не проявляла насилия и не стала бы подстрекать людей к бунту. С похожими показаниями выступили и другие уважаемые жители Кингсбриджа: пастор Мидуинтер, Спейд и даже викарий церкви Святого Луки. А Сайлас Чайлд признал, что Джоан отдала ему все деньги.

Присяжные долго совещались. Это не было удивительным. Присяжные на малом суде решали лишь, предавать ли ее суду ассизов. Эти же присяжные решали вопрос жизни и смерти.

Сэл поговорила со Спейдом.

— Что думаешь?

— То, что она отдала деньги Чайлду, большой плюс в ее пользу. Но против нее та толпа, что забросала камнями карету короля.

— Но это же не вина Джоан! — сказал Джардж, стоявший рядом с Сэл.

— Я не говорю, что это справедливо, но нападение на короля настроило их всех на жестокость.

Под этим он подразумевал смертный приговор, Сэл знала.

— Молю Бога, чтобы ты ошибся, — горячо сказала она.

— Аминь, — ответил Спейд.

Для зрителей в зале суд был не единственной темой для разговоров. Многие обсуждали две помолвки, состоявшиеся на Балу ассизов. Нортвуд и Джейн были главной новостью. Вчера Джейн Мидуинтер присутствовала на причастии в соборе, а не в методистском зале, и сидела с Нортвудом, словно они уже были женаты. Затем пастор Мидуинтер пригласил Нортвуда на воскресный обед в свой скромный дом, и Нортвуд пошел. Однако все ждали реакции отца Нортвуда, графа Ширинга. Вероятно, он будет возражать, хотя в конечном счете не сможет помешать своему двадцатисемилетнему сыну жениться на избраннице.

Помолвка Элси Латимер и Кенелма Маккинтоша не была столь примечательной, хотя некоторые удивились, что Элси сказала «да».

Обе свадьбы, несомненно, состоятся в соборе. Сэл посмотрела на Джарджа и горько усмехнулась, подумав, как не похожи будут эти свадьбы на ее собственную. Но она бы ничего не изменила в своей свадьбе, даже если бы могла.

«Скажи я это вслух, никто бы мне не поверил», — подумала она.

Присяжные вернулись, и клерк спросил старшину, признают ли они Джоан виновной или невиновной.

— Виновна, — сказал старшина.

Джоан пошатнулась и, казалось, вот-вот упадет, но Джардж поддержал ее.

В толпе раздался возмущенный гул.

Сэл увидела улыбку на лице Уилла Риддика. «Лучше бы я убила его тем камнем», — подумала она.

— Подсудимая, — сказал судья. — Вы признаны виновной в преступлении, которое карается смертной казнью.

Джоан побелела от ужаса.

— Однако, — продолжал судья, — ваши сограждане настоятельно просили о снисхождении, а купец Сайлас Чайлд засвидетельствовал, что вы отдали ему все деньги, вырученные от продажи украденного зерна.

«Конечно, — подумала Сэл, — это значит, ее не повесят. Но каким будет наказание? Порка? Каторга? Колодки?»

— Посему я не приговариваю вас к смерти.

— О, слава Богу, — выдохнул Джардж.

— Вместо этого вы будете сосланы в каторжную колонию Новый Южный Уэльс в Австралии на четырнадцать лет.

— Нет! — закричал Джардж.

Он был не один. Толпа была возмущена, и послышались новые крики протеста.

— Очистить зал! — повысил голос судья.

Шериф и констебли начали выталкивать людей. Судья скрылся за дверью в совещательную комнату. Сэл схватила Джарджа за руку и заговорила с ним, чтобы отвлечь от мыслей о насилии.

— Четырнадцать лет, Джардж, ей будет всего сорок четыре.

— Они почти никогда не возвращаются, даже когда срок заканчивается, ты же знаешь. Когда ссылали в Америку, немногие вернулись, а Австралия еще дальше.

Сэл знала, что он прав. По окончании срока заключенные должны были сами платить за обратный путь, а заработать там достаточно денег было почти невозможно. В большинстве случаев ссылка фактически означала пожизненное изгнание.

— Мы можем надеяться, Джардж, — сказала Сэл.

Его гнев сменялся горем. Едва не плача, он сказал:

— А как же маленькая Сью?

— Ее оставят здесь. Никто не захочет везти ребенка в каторжную колонию, да это и не разрешено.

— Значит, у нее не будет ни матери, ни отца!

— У нее будем мы с тобой, Джардж, — торжественно прошептала Сэл. — Теперь она наша дочь.

*

Кит знал, что случилось что-то ужасное, но несколько дней не мог добиться от взрослых никаких подробностей. Затем однажды утром за завтраком его мать сказала:

— Кит, Сью, я попробую объяснить вам, что сегодня произойдет.

«Наконец-то», — подумал Кит. Он выпрямился, заинтересовавшись.

— Сью, твоя мама сегодня утром должна уехать.

— Почему? — спросила Сью.

Кит тоже хотел это знать.

— Судья решил, что она поступила неправильно, когда помешала мужчинам грузить мешки с зерном на баржу мистера Чайлда, — сказала Сэл.

Кит знал об этом. Он уверенно произнес:

— Это было кингсбриджское зерно, его нельзя было увозить.

— Мы все так думали, — сказал Джардж, — но судья посчитал иначе, и он обличен властью.

— Куда едет мама? — спросила Сью.

— В Новый Южный Уэльс, в Австралию, — ответила Сэл.

— Это далеко?

Кит знал ответ. Он коллекционировал такие факты.

— Десять тысяч миль, — сказал он, гордясь своими знаниями. Но Сью выглядела озадаченной, словно не могла понять, что такое десять тысяч миль. Он добавил: — Кораблю нужно полгода, чтобы туда добраться.

— Полгода! — Она поняла это и начала плакать. — Но когда она вернется?

— Это будет очень долго. Четырнадцать лет, — сказала Сэл.

— Мы с тобой к тому времени вырастем, — сказал Кит Сью.

— Кит, позволь мне отвечать на вопросы, пожалуйста, — сказала Сэл.

— Прости.

— Через минуту мы пойдем к реке, чтобы помахать ей на прощание. Она поедет на барже в Комб, а там пересядет на большой корабль для долгого путешествия. Так вот, шериф сказал, что мы не можем ее обнимать или целовать. На самом деле, мы не должны даже пытаться к ней прикоснуться.

— Это нечестно! — всхлипнула Сью.

— Совершенно нечестно. Но у нас будут большие неприятности, если мы попытаемся нарушить правила. Вы понимаете?

— Да, — ответила Сью.

— Кит?

— Да.

— Тогда можем идти.

Они надели пальто.

Кит знал, что происходит, но не мог по-настоящему этого постичь. Никто из его знакомых не считал Джоан преступницей. Как судья мог совершить такую подлость?

У реки собралась толпа. Жителей Кингсбриджа и раньше ссылали, но это были воры и убийцы. Джоан была женщиной и матерью. Он чувствовал ярость людей, стоявших вокруг него в своих поношенных пальто и старых шляпах, сбившихся в кучу под легким дождем, озлобленных, но беспомощных.

Появилась Джоан в сопровождении шерифа Дойла, и по толпе ожидавших пронесся глухой враждебный ропот. Кит увидел, что лодыжки Джоан скованы цепью, из-за чего она шла неестественно мелкими шажками. Сью увидела то же самое и закричала:

— Почему у нее ноги в цепях?

— Чтобы она не убежала, — сказал Кит.

Сью разрыдалась.

— Кит, — сердито сказала Сэл, — я же велела тебе дать мне отвечать на вопросы. Ты ее расстроил.

— Прости.

«Я лишь сказал правду», — подумал он, но мать была не в настроении спорить.

Кто-то начал хлопать, и другие присоединились. Джоан, казалось, внезапно заметила толпу, и ее осанка изменилась. Она не могла изменить свою странную походку, но выпрямила спину, высоко подняла голову и смотрела по сторонам, кивая знакомым. Кит смутно подумал, что так для Сью будет лучше. Хуже всего было бы видеть свою мать в жалком виде.

Аплодисменты усилились, когда Джоан приблизилась к барже.

Кит взял Сью за руку, чтобы успокоить ее. Его мать взяла другую руку, вероятно, чтобы удержать ее, если та попытается подбежать к Джоан.

Джоан пересекла сходни и ступила на палубу баржи.

Сью закричала, и Сэл быстро подхватила ее на руки. Руки и ноги Сью молотили воздух, но Сэл крепко ее держала.

Баржевик отвязал канаты и оттолкнулся от пристани. Течение мягко понесло баржу вниз по реке, сильно, но неторопливо.

На палубе Джоан повернулась лицом к берегу и к наблюдающей за ней толпе. Кит удивлялся, как она может стоять так неподвижно и тихо, просто провожая взглядом близких. Она покидала свою семью и место, где провела всю свою жизнь, и отправлялась куда-то на другой конец света. Мысль была настолько ужасающей, что Кит попытался ее отогнать.

Течение быстро уносило баржу вниз по реке. Крики Сью стихли. Толпа перестала хлопать.

Баржа обогнула первый изгиб реки и скрылась из виду.